Глава 25. Подозрения

И всё остановилось. Замерло, загустело, притихло. Ничего не происходило всю ночь и весь следующий день, и целый вечер. Даже коммуналка будто забыла решать свои безумно важные вопросы, по углам разбрелась, утихла, на камень могильный график дежурств прицепила и новогоднюю гирлянду — единственное напоминание о том, что близился ненашенский Новый год — и успокоилась. Зоря ходила, будто дождем омытая, никого не замечала, и даже Любомир её не раздражал, хотя он, казалось, очень старался. Ясна была одновременно и бодра, и задумчива, и мысли её витали где-то очень далеко. Огняна весь день делала вид, что читает. Мирослав и Елисей не появлялись. Время текло тихо, казалось, остановись, прислушайся — услышишь, как Пряха новые солнечные нитки на станок натягивает, да серебряный уток готовит — полотно новое ткать. Умирал старый год, умирало старое Солнце, чтобы возродиться через два дня, на Коляду. Где-то в мире волшебных святки набирали всё больше силы, всё веселее и радостнее было в каждой избе. Шумно, с хохотом выбрасывали из домов всякий мусор, щербленные тарелки и колченогие лавки, выметали злыдни и недуги, осыпали пороги солью и сухой полынью, дабы недруг переступить не мог. Готовили дрова — всю ночь на Коляду жечь костры. Ставили опару: трижды обновить, да и через ночь печь хлебы и пироги — Солнце новорожденное встречать. С домовым мирились, кто поругался. Скотину вычёсывали, отливками от творога поили — в благодарность за прошедший год.

Каземат же зарос пылью и паутиной, и ничего не говорило о том, что близится большой праздник. Огняна, мучившая книгу о графе через чёрточку, так и не запомнила его имени, потому как глазами скользила по строкам бездумно, и скрытый за ними смысл не проникал в её мысли. Она думала о том, что Елисей прав, не время сейчас искать предателя. И чудовищно не прав, потому как, ежели это был не просто какой-нибудь осведомитель Путяты, то этот человек может быть опасен, и более всего — через два дня, когда всё решится, когда её душегубы в последний бой пойдут. Елисей, безусловно, это предусмотрел и соломки подстелил. Но везде не подстелешь. Нож в спину — это всегда нож в спину, даже когда ты его ждёшь.

Недоверие ломало, сжигало и выкручивало кости. Но от правды нельзя, не время было прятаться, и потому Огняна думала, через силу думала, вспоминала и искала — кто. Шесть сотен душегубов. Шесть сотен человек, которым можно не задумываясь доверить жизнь, честь и будущее земли родной. И один из них — предатель.

Поздно вечером, когда все поужинали и собрались уже спать, Любомир Волкович, вместо того, чтобы по обыкновению привязать к кровати, потащил Решетовскую на черную лестницу — пить медовуху.

— Ты ж спать хотел, — возмутилась Огняна, отпивая из кружки. Она лежала спиной на подоконнике, опершись головой об один откос, а ноги устроив на втором. Громыка возлежал на перилах, и каким-то чудом его огромному тренированному телу было там удобно.

— Скучно, пожарище, — пожаловался Любомир и улыбнулся по-волчьи.

— В подвальчике, небось, веселее было, — хмыкнула Огня, делая глоток и морщась. — Крепкая слишком, пх… Не буду.

— Да хоть бы и в подвальчике, — душегуб потянулся к баночке оливок, что стояли на ступеньках, достал одну, ловко в рот бросил. — Зоряна Ростиславовна, знаешь ли, скучать не даёт. То за огнетушитель хватаешься, то за занавесочку, то ловишь её, блаженную.

— И всё равно на тебя не смотрит, — зевнула Решетовская и глазами на воеводу стрельнула хитро.

Любомир виду не подал, рукой махнул вальяжно. Мол, сдалось мне такое счастье — ученая ведьма с полной головой гусей.

— А я чуть, было, не подумала, что тебе Есенька приглянулась, — протянула душегубка ещё хитрее и пальцами в свою банку оливок нырнула. Повернулась к молчащему наставнику, на внимательный прищур наткнулась, засмеялась, пояснила охотно:

— Больно часто, друг мой любезный, ты от неё гостинцы мне носишь. А третьего дня в лавке, где сердолик Зоре брали, шпильку в волосы купил, с гранатом. Она гранаты любит, красиво в красных волосах отливают. А…

— Когда ж вы вырасти успеваете, изжоги проклятые? — задумчиво протянул Громыка и откинулся на перилах, руку под голову подложив. Ладонью бороду короткую почесал и вздохнул.

Решетовская снова рассмеялась, оливку в рот бросила. Промахнулась, скривилась, ещё одну взяла.

— Так которая, Любомир Волкович? Младше, старше? Понятнее, загадочнее? Наша, учёная? — со смешком перечисляла Огня, наблюдая, как высокие скулы воеводы чуть заметно розовеют.

— Пусти свинью за стол — она и на стол копыта положит, — проворчал Громыка, с закрытыми глазами со ступеньки подхватил здоровенную пивную кружку медовухи, глоток сделал. — Вас с Елисеем никто не трогал, помнится, вот и ты не трожь.

Решетовская почувствовала, как у неё закололи руки. Вот она — возможность проверить любимого наставника. Да будь трижды прокляты такие возможности! Хорошо, что у Любомира глаза закрыты, и он не видит, какой деревянной стала её улыбка.

— И долго не трогали? — уточнила она как можно беззаботнее.

— Дак вообще не трогали, — дёрнул плечом душегуб, радый, что тему его девиц Огняна оставила. — Все и поняли-то, что он к тебе неровно дышит, аккурат перед войной, когда ты на занятии в беспамятство рухнула.

— А ты? — ненавидя себя, спросила Огняна.

— Что — я?

— Ты когда понял? — и во рту у неё стало вязко, как от орехового Ясиного варенья.

— Сразу, — пожал плечами Любомир, и сердце Огняны ухнуло куда-то на каменную лестницу под ноги наставнику. — Я ж его поболее твоего знаю. Ни одного юнца прежде отдельно ото всех, да ещё ночью, Елисей Иванович не водил охотиться. Видать, задела ты его, когда по приезде вместе со всеми здороваться не пошла.

Она сразу поняла, о чём говорит наставник — за три месяца до начала войны Елисей приехал из столицы, и Огняна единственная из юнок к нему не помчалась. Ей было семнадцать. Семнадцать!

— По приезде, — Огня улыбалась, дура дурой, и сдержалась, дабы не броситься и обнять наставника. Ну как можно было усомниться, хоть на маковое зерно усомниться в Любомире Волковиче? Она никогда ему не скажет, что проверяла. Ни за что. И сама забудет этот день.

— Ты бы видела, пожарище, как он тебя глазами искал! — фыркнул Громыка. И захохотал вдруг:

— Девчонки на него вешаются, что тыквы на плетень, будто и забыли, как орать может, а одна, да самая справная, взяла и не подошла.

Решетовская спрыгнула с подоконника, не упала, по ступенькам дробно пробежалась, чтобы у головы наставника оказаться. Глазами сверкнула довольная.

— Спать идём, — сказала строго, а улыбка так и рвалась, неудержимая.

— Упаси меня, боги, в кого-нибудь влюбиться и выглядеть в точности как ты, — покачал головой Громыка и спрыгнул с перил.

Решетовская плечами весело пожала, объяснять, что это ему и верности его так радуется, не стала. Знал бы славный воевода, какой камень она с сердца уронила! Побольше могильной плиты, что в коридоре стоит и гирляндой разноцветной мигает. Да только он и не понял бы, поди, — Любомир легко живет, гадостей в душу не тащит. С девицы на девицу, что птичка перелётная порхает, трудностям да горестям как родным радуется.

— А раз так, Любомир свет Волкович, тогда обеих девиц трогать не смей, — решила его беду Огня и сверкнула глазами лихо. — Есения — душегубка. А Зорю я тебе в обиду не дам.

Громыка, пивший из кружки медовуху, возмущенно булькнул.

— Я ни одну девицу в жизни своей не обидел! — завопил он.

— Всё равно не дам, — пропела Решетовская и, подхватив его банку с оливками, ушла в каземат спать.

Впрочем, поспать ей не дали. Только Огня наконец-то перестала просыпаться от каких-то невнятных, муторных кошмаров и уснула глубоко и покойно, как ухо спящей душегубки обожгло чьё-то горячее дыхание.

— Огняна, проснись. Тихо, не пугай девок.

— Елисей? — спросила она сквозь сон, с трудом разлепив глаза.

— Агась. Шиш тебе, — фыркнул над ухом Любомир Волкович. — Вставай, дело есть.

Огня попробовала пошевелиться и с удивлением обнаружила, что не привязана. Соскользнула на пол, заглянула за плечо наставника — Зоря с Ясей сопели вполне себе мирно. Решетовская, спавшая по обыкновению в одной льняной рубахе, поёжилась в неприятном холоде плохо отапливаемого каземата, кивком головы спросила бывшего наставника, чего это ему вздумалось будить её посреди ночи.

Любомир заговорщицки сверкнул зубами в улыбке и мотнул головой в сторону своего каземата, где горел свет. Душегубка, сдержав тяжёлый вздох, сунула ноги в теплые тапочки и последовала за бесшумным воеводой. В каземате, переступив коробки от пиццы, без спросу взяла валявшуюся в углу куртку Громыки, нырнула в неё как в палатку и, щурясь от яркого света, подошла прямо под бессовестную рожу наставника. Уставилась осуждающе.

— Только попробуй сказать что-то неважное, — предупредила она.

— Ваша Марина — мавка, — тихонько пропел Любомир. Выглядел он до чертей довольным собой.

— В смысле? — зевнула Огня.

— На коромысле. У неё линзы на глазах. Пластинки такие, цвет глаз менять, — занудно пояснил воевода.

— Да помню я, — недовольно мотнула головой душегубка, снова отчаянно зевая. — Есения от них рыдала, что от лука. Но и ненаши носят.

При упоминании рыжей полумавки Любомир на секунду уронил самодовольное выражение лица, но сдержался, с настроя не сбился. За год до войны, пока Елисей пропадал в столице, наставник Любомир Волкович как раз готовил лучших из юнцов к работе у ненашей. И душегубы, кто разную нечисть в крови имел, должны были уметь прятать глаза за линзами, ибо у всех без исключения мавок, водяниц, лешачих и большинства их потомков были нереального цвета глаза и волосы.

— Носят, — кивнул Громыка, так и не выйдя из образа наставника. — Только для того, чтобы карий цвет, скажем, на синий исправить, а не жёлтый — на чёрный.

— Жёлтый? — у Огняны распахнулись сонные глаза.

— Совершенно точно, — с наслаждением произнёс воевода и пятерню в короткие волосы запустил. — Линза сползла. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Врождённый порок? — предположила Огня невсерьёз, потирая друг о друга замёрзшие ноги. Она, конечно, и к жару привыкла, и к холоду, но спросонок хотелось тепла и покоя.

— Я тебя сейчас укушу, — пообещал Громыка ласково.

Огне было холодно, и очень хотелось спать, и почему-то не верилось, что Любомир смог в считанные дни выследить лазутчика после того, как Мир всех триста раз перепроверил, а Ляк с Ежом обнюхали. Об этом она не преминула сообщить наставнику.

— Дык ни птичка наша, ни прочая нечисть ей в глазки небось не смотрела, — почесал бороду наставник и прищурился совсем уж хитро, в карман полез. — И колечка витого у неё в косметичке не искала. А без колечка мавки, как и обращённые черти, пахнут людьми.

Из кармана Любомир вынул волшебное витое колечко — две серебряные проволочки, виточки, узелок. Решетовская мигом перестала щуриться, морщиться и мёрзнуть.

— Ты это посреди ночи с ней?.. — спросила оторопевшая Огняна, а потом одёрнула сама себя:

— Родные боги, кого я спрашиваю.

— Она на работу ушла, но скоро будет, — яростно шептал вошедший в раж Любомир Волкович. — Пошли в засаду на красотку, а?

— Любомир! — радостно воскликнула Огняна, роняя с плеч куртку и сияя на наставника совершенно дикими глазами.

— Вы когда-нибудь затыкаетесь и когда-нибудь спите, душегубы проклятые? — зарычала из соседнего каземата Лешак. — Если завтра я не высплюсь…

— Да-да, вишенка, мы это уже проходили, — тихо пробубнил под нос Любомир Волкович. — Иди одевайся, пожарище. Только не шуми, ради Сварога. А то она ж завтра в моё отсутствие всю печень тебе выест.

— И твоим языком закушу, — ответили из соседнего каземата.

— Если учесть, что стены здесь до чёртиков глушат звуки, то у неё изумительный слух, — поведал ведьмак беззвучно смеющейся Огне. — Как ты с ней живёшь?

…Привязанная к стулу Марина смотрела на душегубов жёлтыми усталыми глазами и молчала. В её комнате на стенах всё ещё топорщился клочьями оплывший в пожаре пластик, и порядка с того дня, казалось, не прибавилось: шторы висели, прицепленные лишь одним углом, и всей своей пыльной массой лежали на полу и диване. Простыни на кровати были скомканы, будто на них больной горячкой метался, на полу — обуви и носков без счёту, и ни одной пары. По-хорошему, нужно было втащить мавку в пустой каземат, где стены уберегут, вздумай их пленница кричать, но не сложилось. Движение в квартире началось в четыре утра — Даяна без объявления войны загрохотала тарелками и двинулась на кухню. Огняна с Любомиром едва успели впихнуть бесчувственную Марину в её собственную комнату и запереть дверь.

— Ну-ка, Огняна Елизаровна, каким пыткам тебя научили в плену? — бодро спросил Громыка, закидывая ногу на ногу на своём стуле. — Мне кажется, пора поведать о том твоей соседушке, да покрасочнее, покрасочнее.

Марина зыркнула на него пренебрежительно, стоящая у балконной двери Огня не ответила. Ей ужасно, чудовищно не нравилось что-то, чему определения она не находила. Она бездумно бродила глазами по облезлой обгорелой комнате и пыталась, как та Полянская, выудить из пустоты нечто, что было упорно от неё сокрыто. Волшбы бы ей сейчас — глядишь, и поймала бы.

— Хотя ты права, — согласился воевода с молчащей Огней. — Чего нам-то пачкаться? Ещё соседи ментам настучат. Предлагаю её сразу к Елисею Ивановичу. Древляне такие орешки щелкают на раз. А уж за твоё отравление Елисей ей и вовсе голову с плеч снесёт.

— Бросай стращать, душегуб, — вздохнула мавка. Говор её сразу стал волшебным. — Я не враг.

— Агась, — кивнул тот, — лепший друг.

Марина перевела жутковатые жёлтые глаза с ведьмака на ведьму и обратно. Огняна бровь выгнула, глянула остро, всем душегубским нутром западню чувствуя.

— Как знать, сокол ясный, — прощебетала мавка. — По меньшей мере, можешь поклониться мне в ножки за свою подружку. Я ей трижды жизнь уберегла.

Решетовская отлепилась от подоконника, вразвалочку подошла к привязанной мавке, наклонилась, дабы лицом к лицу с ней оказаться. В глаза жёлтые посмотрела насмешливо.

— Когда и зачем? — спросила она угрожающе нежно.

Громыка тон оценил и впечатлился. Марина, или как там было её настоящее мавочье имя, вздохнула, плечами повела — связана она была жутко неудобно, Любомир Волкович старался.

— Когда вас древляне травили, — начала перечислять она нехотя. — Когда тебе антибиотики дали…

Решетовская выразительно подняла бровь.

— Тогда Соколовичу подсунули твои бумаги и пару берёст. Ну, что ты душегубка Елисея Ивановича, дабы он заподозрил неладное и примчался, — пояснила Марина с надменным вздохом. — Ну и Женя.

— Что Женя? — резко спросила Огняна.

Мавка желтыми цепкими глазами на Огню посмотрела, прищурилась чуть заметно, на одну сторону улыбнулась как-то невнятно.

— Я бы тебе в той драке не помогла ничем. А он мог, я его и подговорила вмешаться. Но вышло по-дурацки. С ненашами невозможно работать, жутко хилые.

Решетовская распрямилась, непонимающему Любомиру в глаза посмотрела. Пальцем большим круг описала, что у душегубов означало «потом объясню». На пленницу их глянула остро, потребовала:

— Зачем?

Марина глаза показательно отвела.

— Зачем?! — рявкнула Огняна, и мавка повернулась к ней резко, злобно. Подбородком вверх дёрнула.

— Кто прислал? Отвечай! — снова потребовала Огняна.

Марина ухмылялась, молчала. Лесные страху пред волшебными не имут. Лесные всюду пуще болотного газа просачиваются, и не каждый ведьмак их поймать может, когда они в лесу своём растворяются.

В лесу.

У Огняны забилось сердце. В лесу. Ей только-только минуло пятнадцать.

Ей минуло пятнадцать, она рыдала в чаще из-за проваленных испытаний, и Елисей… Огняна выровнялась, к дверям балконным метнулась, остановилась. У огня, пылающего круг его стрелы, было отчётливо лиловый оттенок.

И это мог видеть любой лесной. Не ведьмак, не полукровка — никто бы не подобрался к Елисею так близко незамеченным. Только лесной. Кошма. Пуг. Любая мавка, любая кикимора, любой леший. Те, кто от дерева, от травы и дымки ночной неотличимы.

— Радость моя, тебе какой пальчик сломать? — спросил Любомир нежно, и Огняна отмерла, вспомнив, где находится. Мавка в ответ пошевелила всеми десятью — выбирай, мол, не стесняйся.

— О как, — довольно хмыкнул Громыка. — Чем дальше в лес, тем злее волки. Ты нас за дураков держишь?

— Дураки и есть, — ухмыльнулась горделиво Марина. — И ваш Соколович там же. Ему пару раз грудь под нос сунь, да ещё при зазнобе его, так он как от огня шарахаться от тебя будет, и ни черта не заметит.

— Хорош тянуть семаргла за хвост, — Огня снова склонилась к пленнице. — Кто прислал? Говори, хуже будет. Ну!

Марина молчала показательно. Она будто вызов бросала — давай, угадай. Я знаю больше, нежели говорю. Огняна за спину Марине зашла, на Любомира задумчивого глянула, руками капкан изобразила. Громыка кивнул согласно, рукой на мавку показал, рукой показал — сделаем, как она хочет. Авось, поймём.

— Елисей разберётся, — закончил эту совершенно бессмысленную сцену Любомир. — Здесь её пытать нельзя, и эта дрянюшка прекрасно всё понимает. Со мной пойдёшь, душа моя.

«В погребе посидишь», — подумал он, но говорить о том не стал. Мавку в невесть откуда взявшиеся наручники заковал и увёл, а Огняна осталась. Думать о том, что всё прошло как-то слишком гладко. И Марина попалась легко так, вовремя. Когда всё без кочек идёт — обыкновенно плохо заканчивается.

У Владимиры был чудный, совершенно особенный погреб. Елисей, когда для неё терем подле своего ставить велел, по погребу особые указания дал. Побывав пару раз под бомбежкой на ненашинских войнах в их непригодных подвалах, вынув из-под обломков детей и женщин, он позаботился о том, чтобы в погребе Владимире с Сейкой и спрятаться прямо из светлиц сподручно было, и жить в случае чего можно, и врага запереть без возможности выбраться вышло. У него самого был не хуже, но те хоромы уже седьмицу как занимал трезвый и оттого шибко злобливый Шкет. Стоит признаться — занимал добровольно. Елисей Иванович как-то сумел растолковать беспутной нечисти, что для Ясеньки с Зоренькой так сейчас лучше будет.

Любомир Волкович в ночной тьме повесил на двери Володиного погреба тяжелый замок, прошептал заговор. Подумал и нашептал ещё один — вдруг подруги из лесу мавку выручать ринутся. Прислушался. Не поворачиваясь, поднял голову и улыбнулся.

— Опусти меч, подберёзовик. Свои. Но молодец, близко подошла.

И обернулся.

Есения опустила меч, сплюнула, вздохнула. В свете тусклых предрассветных звёзд, в длинном ладном кожухе, вдоль которого косы змеились, да с мечом наизготовку выглядела она и грозно, и красиво — Любомир улыбнулся, залюбовавшись. Он любил красивых девиц, но сильных уважал много больше. Есения же была поистине хороша во всем.

— Зачем так пугать? — пожаловалась она, вгоняя клинок в ножны. Мотнула туго заплетёнными красно-рыжими косами. — Я ж чуть вам горло не перерезала.

— Взаимно, нечисть лесная, взаимно, — подмигнул он, засмеялся, за плечи обнял полумавку и повёл обратно к терему Елисея. Подумал — а Зоряна Ростиславовна бы ему уже наставление прочитала, жизни бы поучила да гадость какую сказала.

— Айда, рыжая.

За собой полумавку потянул и решил для себя — верно всё. Душегубы с душегубами быть должны. Другой у них мир, отдельный, особый. И хоть чужих этот мир и принимает со всей широтой своей души, да вот сами чужие в нём приживаются редко. Не знают, не понимают, свои правила навязать пытаются. Душегубы же никому ничего не навязывают. Не доказывают, жить взрослых людей не учат. Живут так, как испокон веков жили, и им хорошо в этом отдельном мире — прямом, честном, очень надёжном, очень жестоком. Потому и женятся душегубы, да и многие дружинные, обыкновенно на своих. Свой — поймёт. А понимание много значит.

До того, как Елисей Иванович осенью нашел Любомира Волковича, Громыка думать не думал о том, чтобы выбрать какую-то одну девицу и попробовать с ней если не на рушник свадебный ступить, то хотя бы побыть вместе дольше пары дней и серьёзнее, нежели только на простынях. С самой победы, так и не узнав о судьбе Огняны, он был в глубоком внедрении у тех, кого хотел бы больше никогда не видеть — у тех, с кем два года воевал. И вот когда Елисей его вынул, а Громыка товарища выслушал, в глаза его шальные поглядел, тогда и впервые подумал — что-то мимо него в жизни проходит. Пятый десяток разменял, а вот такого, как мальчишка этот яростный, не прожил, не прочувствовал.

А позже, завалившись по обыкновению перед рассветом в белый терем Глинских, смотрел на полуживую Есению, мавками загнанную, и думал — хороша. А как к летавицам съездили, поняла — до чертей хороша. Не как все, по-своему как-то, особо. Тонкая, да крепкая, глазами зелёными метнёт — яблоки с веток сыпятся. Умна каким-то своим разумом, как бритва острым. В бою собрана, смертоносна, как и полагается дочери двух истовых кровей, древлянской да мавочьей. Смела до дрожи — его всё ещё восхищало, что она против Елисея меч выставила, когда он со стоянки бросился прочь Огняну, будто бы погибшую, искать. Громыка бы, пожалуй, и не рискнул. Со спины бы княжича буйного перехватил, да помощников кликнул, а эта…

Любомир всё ещё не был уверен, чего точно он от Есении хочет. Она и младше его едва ли не на четверть века, и душегубка — ради забавы не тронь, обижать не смей. Подходи, только если до венцов дойти собираешься. А собирается ли он — Громыка пока не знал. Его, наставника, славного воеводу и хитрого лазутчика, и так и все эти мысли пугали до ночниц.

Есеня шла с ним рядом, плечами под рукой его не дрожала, молча загребала сапогами снег и о мыслях воеводы не ведала. Поглядывала искоса, на взгляды его внимательные и хмурилась, и уголками губ дёргала. Тонкий подол её домашнего сарафана промок насквозь, но до терема оставалось несколько шагов по утоптанному дворищу, и Любомир не стал уже ничего говорить, только недовольно скривился — нашла время платья носить, по снегу рыхлому да глубокому.

— Где наш светлый княжич? — спросил Любомир Волкович, руки с плеча душегубки не убирая и беспечно накрутив на палец почти живые её локоны.

Марина свои космы и подрезала, и красками ненашинскими в солому почти превратила — не узнать роскошных мавочьих кудрей, не заподозрить. А Есения гордость и красу свою берегла, пусть и досталась она от племени лесного, что отреклось от неё и убить нынче грозится. Гребнями ясеневыми волосы что ни вечер чесала, любистком полоскала. От рыжих кудряшек и сейчас едва слышно любистком пахло. Сёстры-Громыки говорили: любисток — чтобы молодцы любили. Душегуб смеялся тогда, говорил — не за то любят, голубушки. А теперь вот думал — может, зря смеялся?

— Елисей Иванович уехал, — отбила вышколенно душегубка, всё-таки убирая руку наставника с плеча. — С кем — не сказал, куда — не поведал. Обещался быть к обеду.

— А птичка? — уточнил Громыка, повертев перед собой отвергнутую руку, будто выискивая в ней изъян, смутивший Есению.

— Кто? — удивилась она.

О способностях Соколовича душегубке-полумавке не сообщили — не было в том нужды — хотя тайну, в общем, и не блюли особо.

— Мирослав Игоревич, — пояснил Любомир и глянул на едва светящиеся два окошка в терему Глинских.

— Отсыпается. Мой черёд караул нести, — пожала плечами ведьма.

— И ты его не разбудила, уходя? — голос воеводы затвердел. — Сорок отжиманий тебе, пигалица.

Есения от удивления остановилась и подняла обиженные малахитовые глаза на Громыку.

— За что это? — спросила она возмущенно.

— А когда бы я тебя, душа моя, отвлекал нынче от терема своей вознёй у погреба, а в терему спящего Мирослава Игоревича в тот час прирезали? — Любомир покачал головой.— Плохо, рыжик-подосиновик.

— Плохо, Любомир Волкович, — раздалось с крыльца.

Соколович, ничуть не сонный, вышел из тени дома, стал, руки на пояс положив.

— Плохо ты обо мне думаешь.

Громыка оскалился радостно:

— Мирослав Игоревич! Пошли, чё покажу! Честное душегубское, ты такого ещё не видал.

Вот только подарочка Любомировского Мирослав так и не увидел: к их приходу двери в погреб Владимиры стояли запертые, только волшбы на них не было и Марины за ними не было.