Глава 24. Базилик

Любомир Волкович лихо въехал на тротуар у самого подъезда и затормозил, не подняв ни капли грязной воды из огромной лужи. Выключил грохочущую тяжёлыми барабанами музыку.

— Прибыли, костерочек.

Сидящая рядом с ним Огняна в ответ едва слышно вздохнула — короткая вольница заканчивалась катастрофически быстро. Машина была Елисея, та самая, в которой княжич увозил Огняну, но невыспавшейся, неделю как злой душегубке было не до ностальгических воспоминаний: с заднего сидения настойчиво пах базилик и — диво дивное — цветущий посреди зимы шалфей. Базилик раздражал, шалфей тяжело кружил голову, а ведь когда-то они ей нравились до восторга! Но душегубке в очередной раз предстояло весь день резать эти травы для Зоряны и не забывать, что для потравы размер был один, а для противоядия — совершенно иной. И ни разу не сбиться. Не ошибиться. И никого мимоходом не прирезать, когда к ней в очередной раз сунутся с вопросом, за какой цвет новой кухонной занавески она голосует.

Всю последнюю неделю Решетовская чувствовала себя собакой на безумно короткой цепи, а вся помощь Зоряне, с которой вполне бы справилась и бездельничающая Ясна, была словно брошенной Огне костью, обидной до ужаса. Держи, Решетовская, ты не совсем бесполезная. Режь на два сантиметра, ты ведь для этого полжизни училась человека одним ударом ножа к Пряхе отправлять. Всё для твоей безопасности, ласточка. Сама не ходи, одна не спи, под ноги смотри. Это раздражало, злило, выбивало из равновесия. Но Огня была душегубкой, и вместе с умением убивать её учили ещё долгу и терпению. А долг сейчас был один — любой ценой помочь Елисею и не быть ему обузой больше, нежели она уже есть. Потому Огняна зажмурилась, подавила в себе очередную волну раздражения, дернула подбородком и открыла дверцу машины.

Было ранее утро, сырое и промозглое. Редкие снежинки, очень мелкие, падали в лужи и немедленно таяли. Громыка вышел из машины следом за душегубкой, ворчливо пообещав оторвать руки, если Огняна ещё раз так хлопнет дверкой. Согнулся в три погибели, вынимая с заднего сидения две немаленькие охапки трав и небольшой тортик в хорошенькой картонной коробочке.

— Так, кошмарище пожарное. Это режем по полтора, это режем по два, это едим и ни с кем не делимся, — деловито распорядился он. — Я умчался, дойдешь — скинь сообщение, обед закажу к двум, будем к трем. Лады?

— Конечно, Любомир Волкович, — язвительно протянула Решетовская, перехватывая шалфей. — Как скажете, Любомир Волкович. Будет исполнено, Любомир Волкович!

— Огня… — примирительно протянул воевода, но она махнула на него заплетенными душегубскими косичками и зло бросила через плечо:

— Иди лесом, Любомир Волкович!

Громыка заржал, придержал дверь подъезда, дабы ей с полными руками сподручнее было, впрыгнул за руль и рванул с места — только покрышки засвистели, да музыка о каких-то проклятых королях загромыхала.

Первый лестничный пролет, самый короткий, всего в пару ступенек, Огня костерила Любомира на чем свет стоит. Воеводой вроде как почитает, а бережет крепче, нежели Мир Ясеньку. Зоряне поперёк слова не говорит — спугнуть боится трепетную учёную ведьму, дабы снова варить не бросила. И потому себя вместе с ней под Трибунал подставляет со всей широтой и щедростью своей душегубской души. Работает с ней на разрыв: без прикрытия, без отходных путей, без помощи, без сна — лишь бы Огняна Елизаровна к ядикам опасным не подошла и на версту. Тьфу!

На лестничной клетке Решетовская выдохнула. Ну и ладно. Ну и бес с ними! Чего уж там, сама виновата. Нечего было со всякими учёными ведьмами якшаться! Глядишь, Зоряна не берегла бы её так отчаянно. В самом начале Елисей говорил Огне — не накаляй, и только. О том, чтобы нарваться на удочерение, слова не было. А она нарвалась, сама, между прочим. Нужно было держаться с товарками по каземату ровно и холодно, из-под кроватей их не вынимать, рыбу вместе не готовить, хлеб не печь, не помогать мороки с них снимать и пожары за компанию не тушить. Глядишь, жизнью душегубской драгоценной не дорожили бы как Кощей своим зайцем.

Ступеньки на второй этаж были испачканы чем-то липким — то ли вареньем, то ли ещё чем похуже, вглядываться Огне не хотелось. Всё равно они были лучше, нежели лифт. Всё лучше, нежели вонючий лифт, который то и дело ломается. Потому как если Огняна застрянет в нём с травой, Зоря порвёт её, как злая лесная мавка — частей на пять-шесть. Ступеньки лучше. Ступеньки надёжнее. И хоть какое движение!

Нести в одной руке две охапки орущих пряными запахами трав, в другой — торт, было ужасно неудобно. Решетовская достаточно зла была на Громыку, чтобы оставить коробку на первом же окошке, но это был фисташковый медовик, и ей хотелось его по-детски сильно. Вообще, фисташки ей так понравились, что Огня придумала себе: когда всё закончится, пусть Елисей ей добывает их каждую неделю. По целому безмену! Тьфу ты, килограмму.

Второй этаж. Рука с тортом болела до чертей, пробивая острым муторным толчком от запястья к локтю и обратно. Когда вчера нож застрял в толстом оранжевом боку тыквы, Ясна тут же предложила или Любомира подождать, или Тефа позвать. Огня фыркнула только: что, на каждую тыкву теперь молодца кликать будем? За хвостик сухой ухватилась и рванула нож на себя. И кожу на левой руке вспорола до самого локтя. Ясна охнула, сунула ей Мирово перо, но Решетовская отказалась наотрез — на что поважнее пригодится. Кликнула Теофила в провожатые — больше дабы душегубов своих не злить, что гуляла сама, нежели для защиты — и, накинув на плечи куртку, отправилась в травмпункт. Немолодой фельдшер, третий раз за жизнь зашивавший рану без обезболивающего, наживо, только качал головой и всё глядел на улыбающуюся сквозь слёзы девчонку. Душегубка ойкала, сипела, сцепляла зубы и смеялась сама над собой, но не жаловалась. Больно, конечно, но в плену много хуже бывало. Больно, спору нет, но только чем ей то обезболивающее аукнется — сама Жива не скажет. Терпи, Огняна, тебя теперь воеводою наставник твой величает. Оправдывай.

Третий этаж. Воевода — это, конечно, задаток, и она это знает. Рядового душегуба переросла, меч воеводский в ладонь примерила — подошел. Дальше — иди, стяжай славу воинскую по-новой, становись не только славным душегубом, но и славным воеводой. Выше чин — больше спрос. Потому это всё так, оплата наперёд. В счет её будущих подвигов. Если она до тех подвигов доживет, конечно. Если все они доживут.

Между третьим и четвёртым этажом Огняна остановилась, на кресло синее, что там месяца три как стояло, охапки трав бросила, торт сверху пристроила. Постояла, подышала, в окно выглянула. До срока, Игорем отмерянного, считанные дни оставались. Оттого и злится Огняна Елизаровна, что решится всё скоро. Что Елисей, Любомир и Есения за неё шеи свои подставляют, а она рядом с ними стать никак не может. И вообще ни лешего не может, только резать этот растреклятый базилик!

Огняна ненавидела быть беспомощной. Всю свою жизнь, с самого несчастливого детства. Ещё ненавидела ждать и бояться. А боялась, как она сейчас боялась! За Зорю с Любомиром, за друзей, и — более других — за Елисея. Он, спору нет, выходил победителем из многих и многих заварушек. Но это всё было до Огни или вместе с Огней, а теперь…

В кармане куртки зазвонил телефон. Решетовская дёрнула ненавистный аппарат, который Любомир ей купил, Любомир велел всегда иметь с собой, и по которому вызывал её конечно же тоже он.

— Ты где? — потребовала трубка, едва Решетовская ответила. Ну да, не написала же, что дошла. Он что там, время засекает?

— Между третьим этажом и четвёртым, — язвительно-вежливо ответила Огняна, расстёгивая куртку.

— Какого лешего ты там до сих пор торчишь?

— Торт ем, — отбила она и отключилась. Вправду вынула нож и коробку открыла.

В самом деле, душегубка она или нет. Подумаешь — Елисей на смерть идёт. В первый раз, что ли? Сколько раз ходил — ни разу так и не дошел. С чего бы сейчас ему должно не повезти? Все знают, что воевода Глинский страшно удачлив, его боги любят. Справится. Тем более, с Миром, Любомиром и Есенией. Да леший раздери, ведьма она или нет? Пусть без волшбы, пусть заговор ему в дорогу не она, а Володя или Есения прочитают, но для веры, что сильнее меча бывает, волшба не требуется. А она верит в него, как в солнце ясное верит. Солнце всегда утром поднимается, а Елисей — Елисей всегда возвращается. Всегда.

Огня несколько нервно поделила небольшой торт на три части, одну чуть чаще порезала — для себя. Когда бы всё было не так! Когда бы всё было на своих местах! Это ведь она, Огняна, должна всех защищать. Рукой верной, глазом метким, разумом хитромудрым. А не её, Огняну, должны сторожить двое воевод да две ведьмы: учёная с переговорщицей!

Огняна доедала медовик и думала — когда только в каземате оказалась, Зоря с Ясей плечами дёргали, через губу говорили, а всё равно круг неё наседками порхали. Теперь — в лицо улыбаются, за глаза хвалят, и всё равно порхают. И тогда, когда они для неё были чужими, это раздражало несколько иначе, нежели сейчас, когда своими стали. Незаметно как-то, странно, а — своими.

— Иди к чёрту, Любомир Волкович, — проговорила с полным ртом Огняна, не беря трубку вновь зазвонившего телефона.

Мелодия умолкла, звякнуло сообщение: «Пришибу». Ага, щаз. «Дошла», — соврала Огняна и отрезала новый кусок. Вздохнула тоскливо. Есть не стала, покосилась на телефон в руке и закрыла коробку.

Четвертый этаж, орущие за дверью соседи. Она изведётся вся, пока будет ждать вести от своих душегубов. С ума сойдёт и девок доведёт. Незнание и бессилие — два тяжелейших для Огни испытания, и оба разом она едва ли выдюжит. Ей с ними нужно: там, рядом с Елисеем, Огняна смогла бы что-то изменить. Спасти, защитить, вовремя плечо подставить, лихо волшбу круг меча закрутить и врага победить. В этом ведь сила, в этом весь смысл — быть тем, кто может принимать решение, решать ход событий, спорить с самой Пряхой. Ради этой силы Огняна восемь лет назад в душегубы пошла. Ради этого училась, из жил рвалась. А сейчас ничего не могла сделать. Ничего.

Пятый этаж, мимо прогрохотал лифт. Ах, как всё-таки Огне нужно быть сейчас на месте Есении! Это ведь её место, её жизнь! Рядом с Елисеем на лихом коне помчаться, снег губами хватая, едва ли не взлетая на всём скаку, овраги перемахивать, лук да стрелы за спиной чуя, кипятку в жилах радуясь. Кольчуга на плечах звенит, меч у пояса с одной стороны, арбалет — с другой, бока лошади теплые, бархатные, она копытами в землю ударяет со всей мочи и летит, летит стрелой, всадницу свою вперёд неся. Только окажись у них на пути, только попробуй! А потом плечом к плечу с ним стать, перед врагом глаз не пряча, ладонь на рукоять меча положив, и знать, знать вовек: случись что — их против Смерти двое будет.

Громыка позвонил Огняне ровно в тот миг, когда она стояла у двери и пыталась попасть ключом в замок.

— Теперь точно дошла? — поинтересовался наставник, как ни в чем не бывало. На заднем фоне у него что-то звякало и причитало Зориным голосом.

— Точно, точно, — вздохнула Огня, пихая ключ в замочную скважину. Ключ сопротивлялся изо всех сил.

Держа подбородком базилик, подмышкой — шалфей, в раненой руке — тортик, Решетовская, наконец, справилась с замком. Перехватив абы как пучки трав, двумя руками, больной и здоровой, потянула дверь — на себя и вверх. Боль полоснула вдоль вчерашней раны, толкнула локоть, рванула выше и волной прокатилась обратно к пальцам. Огня зажмурилась, громко застонала, чудом не уронила травы и замерла, упершись лбом в дверной косяк. Подышала, глаза с трудом разлепила, со лба испарину вытерла. Тревоги и страхи Решетовской отступили перед лютым раздражением к двери конкретно и коммуналке в общем.

Ремонт крыши в подъезде всё откладывался, а последнюю неделю безостановочно лил дождь вперемешку с мокрым снегом. Вода сочилась сквозь щели, заливала лестничную клетку, Зоряна с Любомиром в один голос благодарили богов за то, что какие-то там провода изолированы и спрятаны в каком-то там коробе. Входная дверь разбухла так, что Вика тщетно пыталась сушить это ободранное деревянное чудовище феном. Теперь выйти из квартиры удавалось только крикнув Громыку — тот легонько поводил плечом, и дверь, пусть со скрежетом, но выпускала жильцов. Войти было чуть проще — только приподнять, нажать, наклонить, потянуть, дёрнуть.

В этот раз у Огни вышло с третьей попытки. Шипя от боли, она ввалилась в коммуналку и замерла, уставившись на здоровенную каменную плиту прямо посреди коридора. Ещё утром этого счастья не наблюдалось.

Камень был Огне по пояс: с одной стороны абы как выдолблен, с другой — срезан, отполирован, украшен прилепленной скотчем запиской с небрежно начертанным: «Светлане». На камне сидел Воробей, под камнем зевал Охламон, у камня на полу обнимала кальян Ясна. Соседние комнаты орали на разные голоса. Из кухни одуряюще пахло чем-то жареным. В ванной мигал свет и плевался кран. У Огняны впридачу к плечу, спине и руке мгновенно заболела голова. Этого следовало ожидать, устало подумала душегубица: последние две недели в квартире было на диво тихо. Значит, сегодня обязана была случиться какая-нибудь громкая гадость.

— Напр-р-р-раво пойдеш-ч-шь — к Дая-я-я-яне попаде-о-оч-шь, — прокаркал Воробей, царапая булыжник когтем.

Полянская помотала головой и выдохнула сладковатый дым в сторону попугая. Птичка щелкнула клювом, отодвинулась.

— Не та сказка, Воробей, — Яся махнула Решетовской трубкой от кальяна, убрала волосы со лба, и, указывая на каменюку, затянулась снова. — Огнян, табак вишневый будешь? Ну так вот. Теф со Светиком разошлись и он мне кальян оставил. А ей — вон, камень надгробный. Только она ещё не в курсе, она со своими новым молодцем из ночного клуба третий день как не возвращается. А я хочу поглядеть на наших, когда они эту красоту узреют. Хороший камень такой, тяжелый. И как Теф его сюда допер? И где деньги на него взял?

Ясна снова затянулась, странно-весело глядя на душегубку. Огняна присмотрелась к рыжей попристальнее — хмельная, что ли? Как Мирослав улетел к волшебным, Ясна стала совсем уж чудной. То тихо сидела в темноте, а то зажигала свечки по всем комнатам, молчала, рычала, сыпала в варенье перец, слушала заунывную музыку и все время руками словно нитки из воздуха тянула. И глаза у нее были какие-то несчастные и потерянные. Один раз Огняна услышала, как Воробей рявкнул на рыжую — мол, бросай глупостями маяться. А тихая Ясенька вдруг на птичку ощерилась так же злобно, как на Громыку прежде — не лезь, совесть пернатая, видишь, не получается у меня! Решетовская из того ничего не поняла, но для себя отметила.

Зато сейчас, сидя под могильным камушком, рыжая была благостная и улыбчивая. Качалась, что русалка в речке, и кота наглаживала. Когда Теф курил, он тоже раскачивался, и Огню вмиг любопытство разобрало: это так положено, или это табак вишнёвый так действует? И как это, скажите на милость, вишнёвый табак бывает? Всё равно что облепиховая крапива!

Подумать о том, что Соколовичу хорошо бы поскорее разобраться со своей невестой, Решетовская не уже успела — из комнат повыскакивали соседки, почему-то все разом, будто сговорились. Увидели камень. Застыли хором. Замолчали. Потом так же в один голос заорали. Огняна уши заткнула, Ясна злорадно хмыкнула и откинулась спиной на стену — наблюдать.

Кажется, впервые за время, проведенное в коммуналке, душегубица лицезрела столь трогательное соседское единение. Отсутствующей разноцветной Светке вспомнили все — ночные праздники, песни под гитару, привычку мыть полы с вонючей хлоркой, немытую плиту, невыключенный свет, оставленные в ванной краски, осветленные на кухне волосы и обгрызенные ее котом Яшкой сапоги. Суть ора сводилась к следующему — тут не кладбище, надгробные камни не нужны, плевали мы на тонкую и художественную Светкину душу, выбрасывайте. Охламон злобно прищурился, Воробей возмущенно вцепился в каменюгу когтями, Ясна продолжала курить, ржала и делала Огне непонятные знаки.

— Выбрасывайте, — сообразив, что переговорщица не бросится, как обычно, грудью на свару, язвительно согласилась душегубка. — Будете на первый этаж волочь — позовите, полюбуюсь на силушку вашу богатырскую. А как отчаетесь — приходите Любомира Волковича просить, и просить ласково. Глядишь, он и согласится, особо после того, как вы на него тут с утра до ночи рычать изволили.

Огняна подхватила Ясю за плечо, потянула в каземат. Та согласно кивнула, густо дохнула на соседей дымом, поднялась неувернно. Подслеповато прищурилась и насмешливо выдала:

— А вообще, это Светкин подарок. Чужие подарки не выбрасывают, — Яся закрыла ладонью глаза, открыла, ещё раз внимательно посмотрела на камень и одобрительно кивнула. — Его можно в-о-о-о-о-н туда пока поставить, когда сдюжите. У шкафа. Мешать не будет. Зато атмосфера какая! На погост, Ясна Владимировна? На погост, Мирослав Игоревич! Красота же! Эх, жалко Тефа, он мне всегда нравился!

Огня посмотрела на переговорщицу с большим подозрением. Та снова кивнула, качнулась, и, заплетая ногами, поползла в каземат. Воробей крякнул, полетел следом. Огняна нырнула за ними, сгрузила на койку травы, пристроила торт. На Воробья глянула пристально — не поделится ли наблюдениями птичка хитроумная. Птичка отвернулась и хвост вздыбила.

Яся меж тем накапала в чашку что-то из Зориных запасов, одим махом выпила. Ушла в соседний каземат, вернулась с яблоком, откусила. Глянула на приятельницу совершено трезвыми глазами, вздохнула, сказала, будто продолжая прежде начатый разговор:

— Снова не получается, — и тут же, без перехода:

— Огнян, я на работу. Часа через три вернусь.

— Ага, будешь под музыку завораживающе переливаться синяками, — с сомнением протянула Огняна, но выпытывать не стала. Ясне соврать — как водички попить. Заговорит до обеда, а Огне ещё травы резать на два, полтора и три с четвертью!

Яся меж тем, с наслаждением подышав над базиликом, замоталась шарфом. Ушла. Вернулась. Чертыхнулась. Рявкнула в пустоту: «Дверь!» Попугай возмущено повернулся к ней красным хвостом, забормотал что-то про разум и его отсутствие.

Ясна помолчала, постояла, подумала. Распахнула окно, забралась на подоконник, содрала зубами перчатки, нашарила сапогом пожарную лестницу.

— О, Елис-ше-е-ей Ива-а-а-а-анович! — возмущенно рыкнул Воробей. — Из-ж-шмени-и-ился! Постр-р-р-ройне-е-е-ел, пор-ры-ры-рыже-е-ел!

Огня нахмурилась, Полянская замерла, виновато глянула на душегубку. Повела плечом, выпалила весело:

— Кто не рискует, тот вина с полудницами не пьет и при луне с русалками не плавает!

Сказала и исчезла, зато лестница загрохотала вперемешку с Ясиным голосом:

— Только Миру не говорите!

«Чтобы кому-то что-то сказать, этого кого-то хорошо бы ещё увидать», — подумала Огня и потопала в пустой каземат — резать шалфей и базилик за старым, искромсанным царапинами столом.

…Из оконных щелей в Мирославовском, теперь Любомировском каземате немилосердно дуло. Огняна упорно и нервно запихивала в щель вату, проталкивая ножом, что подарил Соколович.

— Не дёргай так сильно, — попросил невидимый Елисей непривычно-напевным голосом, который всегда бывал под кисеей. — Нож чертовский острый, а ты без волшбы.

Душегубка вздохнула, сжала губы, перевернула нож лезвием от себя и продолжила работу. Последний раз она что-то подобное слышала от наставников лет в тринадцать, не позже. Юнка Огняна в стане душегубском да на войне их лютой славилась девицей ловкой да справной: могла верхом, да на полном скаку, влегкую от летящей стрелы уклониться, меж мечами соперников проскальзывала, только локон волос об острую сталь потеряв, из-под секиры в последний миг откатывалась, да ещё и врага за колени подсекала. И всё смеялась. А теперь — осторожнее, Огнюшка, ножик острый. Ты уже тыкву для Лешак вчера резала.

Огняна плечами дёрнула, клок ваты оторвала, в новую щель сунула.

— А Ясна говорит — там красиво, — продолжила она прерванный замечанием о ноже разговор.

— Да там ни зги не видно, этих дворцах подземных. К тому же сыро и подвалом тянет, — легко ответил Елисей, и даже через кисею понятно было, что он улыбается. — Чем тебе целые дворцы не угодили?

— А я никаких не видала, Елисей Иванович, — дёрнула плечом душегубка, с бравадой выставляя перед ним свою кособокую жизнь. — И песков не видала. В большой город — так впервые с тобой вошла, когда от ненашей Славоград боронили, а в столице и вовсе пробыла всего ничего, пока дружинники не взяли.

Елисей в ответ вдохнул тяжко — и выживать научил, и убивать научил, а жизнь показать не успел. Огняна грусть его уловила, нож отложила, глазами бесплотного княжича поискала, не нашла, сказала ласково:

— Я всего хочу, слышишь?

— Я знаю, мавка, — ответил он тихо у самого её виска. — Я знаю.

Огняна приосанилась, улыбкой полыхнула, спросила весело:

— А мы Светозару с собой возьмём? Толь…

— Нет! — перебил её Елисей. — Ни за какие коврижки, пусть её Василиса возит!

Решетовская глазами похлопала, уточнила:

— А…

— Ещё какое «а»! — живо объяснил Глинский. — Я вообще уверен, что Игорь нам всего десять дней дал, дабы от этой занозы поскорее избавиться. Василиса тебе потом расскажет, на каких ушах стоит великокняжеский терем…

Огняна не удержалась — захохотала в голос. Она, конечно, за племянницей подозревала что-то такое, но возможностей убедиться в том у Огни пока не много было.

— А…

— Огняна! — рявкнуло над головой Викиным голосом и внушительно грохнуло — судя по звуку, кастрюлей о плиту. Душегубица закатила глаза. Этот каземат — стена в стену с кухней, а соседка еще вчера требовала то ли шторку, то ли водку, то ли мед.

— Подожди меня, — шепотом бросила Решетовская и помчалась к актрисе.

К Елисею Огняна вернулась раздражённой. Вдохнула шумно, вату с ножом взяла, снова к щели приступила. Вспомнила, что ей с их с Елисеем последнего разговора всё покоя не давало. Спросила резче, чем хотела:

— Скажи, а нашли, кто наслал на Игоря волшбу древлянскую?

— Игорь мне не отчитывается, свет мой, — тихо засмеялся Елисей.

— А почему не спросить? В гости-то он к тебе хаживает, — съязвила Огня, бросив нож. Села на матрас ещё ваты от тугого клока нащипать, и только сейчас увидела одеяло. Серое, в звездочки. Стало быть, Ясино. Интересно, кому Полянская его приволокла — ей или Любомиру? Да какая разница — все равно, надоело ужасно!

— Потому что это сейчас не важно, — ровно ответил меж тем Елисей.

— Зоря! — теперь стучали в дверь их каземата. — Зоряна, ты дома?

— Занавеска или ванная? — с издевкой спросила душегубка. — Ты на что ставишь?

— З-о-о-о-ря! — потребовали из коридора одновременно и возмущенно и просительно. Решетовская вздохнула, вышла. Вернулась, держа в руках чужую сковородку, запихнула ее холодильник. Махнула в сторону предполагаемого княжича ножом.

— Не спрашивай.

Крикнула в приоткрытую дверь:

— К полуночи ближе напомню, чтоб забрали!

— Ты повзрослела, — с нескрываемым удовольствием сказал Елисей, когда они вернулись в пустой каземат.

— Мугу. И поседела, — ответила Огняна недовольно. Набрала полную руку ваты и вернулась к окну.

— Неважно, радость моя.

— Разумеется, неважно, Елисей Иванович. Игорь не важен, я не важна. Всё не важно, кроме правильно порезанного базилика, — проворчала она, особенно яростно запихивая вату в самую узкую щелочку. От её упорства нож соскользнул, ковырнул подоконник — Огняна едва успела руку убрать.

— Да не дави ты так сильно! — рявкнул Глинский. — Это не важно, потому что волшба не возобновилась — Василиса оберегает князя, никто не подберется. А седина твоя не важна, потому как мне всегда плевать было, как ты выглядишь!

Решетовская неестественно изобразила улыбку, вышло и язвительно, и зло. Порез на правой руке болел и ныл, мешал свободно двигать рукой и даже пальцами. Елисей за ту руку только-только ругаться на неё перестал. Он вообще был резок и легко срывался на недовольство, чем удивлял Огню безмерно. Любомир сказал бы ей, что княжич всегда такой, когда своё пожарище теряет, да Любомир был нынче с Зоряной.

— Ну да, — фыркнула она, справившись с последней ватой. — Всех же заботит исключительно, чтобы великий князь не пришёл к опальному княжичу, а более и ничего. Мы крыс к князьям засылаем главным образом для этого, — ехидно усмехнулась Огняна и провела ладонью по всем заткнутым щелям, проверяя, не дует ли откуда.

— Предатели в окружении Игоря — это его печаль, мавка, — возразил голос княжича.

— А в нашем? — тихо спросила Огняна, глядя в окно. Воздух позади неё колыхнулся, по плечам едва ощутимо прошел, будто обнял. По виску скользнул — губами, быть может. Елисей всегда в висок её целует.

— Яся? — теперь просили вежливо и стучали тихо. Душегубка в сердцах бросила серебряный нож оземь, снова вышла. Вернулась, пристроила банку с цветами на подоконник. На Воробья глянула. Вежливый какой, зараза, притворяется, что спит, за проводами спрятался.

Решетовская базилик тронула, аромат потревоженный вдохнула. Сегодня к обеду у неё от него будет голова кружится, кошка не ходи. Не от базилика, так от шалфея точно. У окна стала, на тополь, что от ветра сильного едва не гнулся, поглядела. Спросила:

— Ты здесь ещё?

— Рассказывай, что тебя тревожит, — попросил Еслией сразу сзади неё, и Огняна едва сдержалась, чтобы спиной вдруг ослабшей о воздух ненадежный не опереться. Ей сейчас как никогда нужны были руки Елисея, и плечи Елисея, и светлые строгие глаза.

— Когда Ярополка на Ладу натравили, чтоб через сестру меня за ниточки дергать, а, значит, и тебя… — заговорила Огняна медленно и вдумчиво, — …мне было пятнадцать, Елисей. Между нами ничего не было. Ты ещё даже не вызывал меня ночами из светлицы. Значит, кто-то должен был доподлинно знать, уже тогда знать, понимаешь, что ты… ты…

— Что я тебя люблю, — закончил за неё княжич.

От этих простых, легких слов на душе у душегубки посветлело. Она обернулась, чтобы быть лицом к лицу с невидимым Елисеем, и продолжила уже не так тяжело:

— Мне было пятнадцать, — повторила она. — Ты на меня даже не смотрел толком.

— Нельзя было, — быстро сказал княжич.

— Я знаю, — мимолётно улыбнулась Огняна. — Я не о том, Елисей. С кем ты говорил обо мне тогда?

Ответ Глинского был уверенным:

— Ни с кем, свет мой. Я и с собой-то не слишком на этот счёт мирился в те годы.

Огняна кивнула, к столу вернулась. Вынула пучок базилика, но резать не стала. Бросила на досточку, нож серебряный сверху положила. Спину распрямила, пальцами по столу перебрала.

— Где могилка?! — гневно возопили из коридора детские голоса. Там же сразу замяукало, застучало и зазвенело.

— Огняна! — потребовал взрослый голос.

— Они же просто не знают, что у меня под свитером боевой нож, да? — плотоядно улыбнулась Огняна. Погасила улыбку, закатила глаза и снова пошла в коридор. Воробей за проводами вздохнул, почесал голову. Елисей за кисеей хмыкнул, что-то кому-то сказал. Прикрикнул, когда в ответ забормотали протестующе.

В приоткрытую дверь каземата рванули соседские коты и тут же разбежались по привычным местам — на окно и шкаф. Один перед Елисеем затормозил, спину выгнул, зашипел испуганно. Огняна швырнула на Зорину койку какое-то платье, в сотый раз за день заперла дверь, отпихнула ногой шипящего кота и устало спросила невидимого Елисея:

— Скажи мне, откуда тогда древляне могли о нас узнать? Нужно же быть уверенным наверняка, дабы браться за такой сложный замысел. Далеко идущий замысел, Елисей!

— Думал. Не знаю, — ответил он коротко.

Новый кот немедленно зашипел на его голос, выгнул спину и выпустил когти.

— Не с ровного же места они это взяли! — не унималась Огняна, отпихивая и этого. — Ни один волхв не возьмётся такое предсказать.

— Нечего тогда ещё было видеть и слышать, — напевный голос Елисея сместился правее, и Огня почувствовала, как ветерок скользнул по её ладони. Елисей уставал, и прикосновения его делались всё менее явными, а голос то и дело становился глухим. — Я думал об этом, долго думал, свет мой. Ответа не нашёл. Потом решил, что мне нужно думать о том, как это закончить, а не с чего всё началось.

Огня покивала, глядя куда-то мимо Зориных трав. Она сама об этом подумает. Очень хорошо и очень подробно. Было что-то, значит, что со стороны видно, а они с Елисеем не подозревали. Но тогда бы и Володя, и Кошма, и Любомир Волкович — кто-то бы да заметил. И уж кто-кто, а последний точно не стал бы молчать. По крайней мере, с Елисеем. Или стал бы? А если кто в стане скрывал яснознание — но ведь его так трудно прятать, особенно годами, особенно юнцу. А когда не юнец? А если — наставник? Огняна голову подняла, снова по привычке глазами княжича поискала.

— Я прямо перед тобой, — тихо подсказал он. Голос его стал слабее, будто вот-вот пропадёт. Елисей уставал.

Огняна кивнула, сказала, чуть скривившись:

— В стане не бывает чужих, Елисей.

— А чужие и не предают, радость моя, — ответил он тут же с горьким смешком. — Но в стане было шесть сотен человек. Шесть сотен, Огня! От дюжины до полсотни завершали обучение каждый год и уходили. О многих я ничего и не слыхал боле. Другие с нами даже сейчас. Шесть сотен я не проверю. Ну, а те, кто с нами…

И замолчал, споткнувшись, а Огняна глаза подняла, строгие, даже суровые. Безошибочно определила, где сейчас невидимый душегуб, и в ответ почувствовала легкое прикосновение к щеке.

И кого подозревать? Володю? Любомира? Есению? Душегубов, бок о бок переживших с ними войну?

— Ты даже им не веришь? — шепотом уронила она.

Елисей молчал. Он не мог не верить — в них кровью ту веру воспитали! — но всё же запрещал себе. Да, душегубы. Да, друзья. Да, он, не задумываясь, отдаст жизнь за каждого из них. Но Путята, чёртов Путята, леший его разбери! Из-за него Елисей Иванович не имеет права доверять никому.

— Не веришь, — опустила глаза Решетовская.

— Верю, — признался Елисей. — Нельзя верить, а я верю.

Он долго шумно выдохнул, коты испуганно взвыли хором.

— Это такие вилы, мавка, ты бы знала, — вздохнул честно княжич, и что-то больно укололо в сердце душегубку от обречённости его тона. — Верить — смерть. Не верить — тоже смерть. Середины нет.

— Это рвёт тебе душу, — поняла Огняна и, бросив нож, потянулась руками к невидимому душегубу, да только воздух и ухватила. — Это рвёт тебе душу, Елисей…

Её ладоней коснулся уже едва ощутимый ветерок.

— Осталось недолго, — ответил он на грани слуха.

— Ты устал, — Решетовская опустила руки, улыбнулась грустно. — Иди.

— Огняна! — позвали от двери.

— Жива, помоги мне, — застонала душегубка.

Прощальное «Люблю!» Елисея было уже едва отличимым от порывистого ветра за окном. Огняна потёрла ладонями лицо, зажмурилась крепко, крикнула: «Иду!». Всё решится, так или иначе. Да, без неё, Огняны, но честь по чести, сколько всяческих бед славный воевода и наставник превозмог без неё. Он справится, не бывает так, чтобы не справился. Осталось недолго.

«Недолго» лихо сократилось в тот же день. Едва Огня дорезала шалфей и отмыла себя и серебряный от его липкого ароматного сока нож, как в каземат медленно и плавно занырнула совершенно счастливая Зоряна. Душегубка уронила мокрый ещё нож — с тех пор, как Зоря и Любомир занялись потравой, они толкались, ругались, пинались, язвили, в общем, регулярно наводили Огню на весьма забавные мысли. А сейчас Зоря плыла лебедем, ничего вокруг себя не замечая, а за ней брел подозрительно потухший душегуб.

— Огняна Елизаровна, имеем честь сообщить тебе и княжичу твоему — противоядие тоже сварили! — объявила Зоряна.

Огняна задохнулась — а базилик, а шалфей? Четыре часа, по линеечке! От запаха голова кругом, пальцы в двух местах изрезаны, и ладонь ещё, и соседи едва ли не посланные к лешим с русалками — всё даром, что ли?

Лешак чинно присела на койку, легко скрестила ноги под сине-зеленой юбкой и замерла: вся такая звенящая, изящная и неожиданно красивая. Глаза — синие, ресницы — стрелками, завитки у висков пушистые. Решетовская моргнула и даже ругаться передумала — откуда что взялось-то? Еще утром была ведь обычной — лохматой, прищуренной, ручкой себя обрисовывала. Знать бы, с волшбой она тоже такой была?

— Ум-м-ничка-а-аа моя-а-а-а! — рванул со шкафа Воробей, бросив крыльями со стола тарелку с печеньем. — Сол-л-лнышко-о-о!

— Ага, — довольно кивнула ученая ведьма, растягиваясь на койке. — Я такая!

Громыка лоб потёр, хмыкнул, и отправился к скелету, будто то первейшим делом по приходу было, прямо вот прежде всего иного. К Зориному костяному другу он испытывал трепетную нежность с самого первого дня, а потому все время его пересаживал, перекладывал, передергивал. Сейчас душегуб бережно снял кости с гвоздя, отодрал скотч, которым вчера полночи крепил суставчатые ладони так, чтоб те зажимали скелету пустые глазницы, и принялся располагать кости в новой позе.

Огняна на воеводу прищурилась, на блаженную Зорю глянула, уголком губ дёрнула. Уставилась на только-только дорезанный базилик с шалфеем — каждый в отдельном бумажном мешке. На два, полтора и три с четвертью. Зоря проследила за ее тяжёлым взглядом и махнула рукой:

— Я и забыла совсем! Лишнее, просчиталась маленько. Наливку сварить? Или Яське на варенье отдадим?

У Огняны ладони как-то сами собой в кулаки сжались, зубы скрипнули, но она и тут сдержалась, слова не сказала. Громыка понимающе подмигнул подруге от шкафа, на который крепил скелет — тот теперь сидел, закинув ногу на ногу, из его рта торчали ручки и два карандаша. Взял из кучи косметики Ясин лак для ногтей и принялся красить скелету крайние косточки на пальцах ног.

— О! Надо просить у Даяны ее фирменный пирог! — вскинулась с койки Зоря. — Безумно вкусно!

— Я тебе красный бархат заказывал вчера! — негромко возмутился Громыка, тщательно выкрашивая кость.

— Или блины, — мечтательно потянулась на койке ведьма, не слушая Любомира, — блинов с икрой вечность не ела, а самой печь неохота. А ещё ананасов хочу. С шампанским. Огня, давай с шампанским? И кокос! А то ваши бананы — гадость такая…

Рештовская пнула мешки с травами ногой и ушла на чёрную лестницу курить. И пусть Любомир Волкович ей хоть слово скажет!

К огромному удивлению Огняны, воевода притопал следом. Сигарету изо рта дернул, о подоконник затушил.

— Дома брошу, — пообещала Огняна.

— Уже бросила, — пригрозил Любомир. — Пошли куда-нибудь свалим? Хоть и за тортом, хоть за чёртом лысым. Мне противоядие только к вечеру нести.