Глава 23. Потрава

Первые три дня после разговора в подвальчике Зоряна к спиртовкам не подходила. Только отмеряла, взвешивала, перемешивала и гоняла Громыку в магазины или к Володе за каждым чихом. Здесь весы точнее, отнеси девочке папоротник. И евшан. И слезы волчьи. И шерстинку индрика. И скажи, что вот такой оттенок голубого, если на ниточку темнее, пусть все из котла выливает. Дай руку, покажу как мешать нужно, а ты ее научи. Чувствуешь? Не сильно, не слабо, чтобы до дна оставалось на полпальца, а от стенок — на четверть. Купи мне ступку гранитную, фарфоровую и деревянную. И стеклянную палочку. И базилик, только органический, если в нем будут неведомые удобрения — все на воздух взлетим прямо здесь!

Все три дня Любомир яро носился между мирами, притаскивал Зоре от Владимиры сотню вопросов и какую-нибудь очередную волосину-травину, а за базиликом и третьей ступкой подряд брал с собой Решетовскую, лишь бы та не ходила по коммуналке тоскливой русалкой. Кормил её тортиками из каждой встречной кондитерской и подбадривал — не печалься, огонёчек, что так вышло, будет и тебе работа. Толочь да резать тоже надобно. Кто ж виноват, что тебя третьей вишней делать надумали, к подвальчику на версту не подпускают. Огняна в ответ рычала, фыркала и тыкала пальцами в синеватые тени у Любомира под глазами, что к утру третьего дня стали почти чёрными, и в очередной раз настойчиво предлагала, чтобы всё было так, как задумал Елисей: Любомир мотается, а Огня с Зоряной в подвальчике сидит. Но Зоря была непреклонна, доверяя Огне только работу, которую можно было безопасно делать в коммуналке, и им приходилось с этим мириться. Отчаявшись взять крепость приступом, Решетовская сдалась, а, успокоившись, вдруг придумала совершенно простую, но очень правильную вещь — Владимире приходить к Зоре под кисеей. Травы не передать, конечно, но говорить-то можно, всяко Громыке меньше мотаться. Дни Тонкой кисеи ещё должны были длиться до Коляды — крайнего срока, данного Игорем, — и седьмицу после. Любомир Волкович Огняну послушал, от души в висок поцеловал и умчался у Елисея ещё живой воды взять — разговоры под кисеей много сил требовали. И ему тоже надобно было. Он теперь понимал, за какую такую печаль надзорщики пайком ту воду раз в неделю получают. А ведь они видят куда меньше, нежели привязанный к девчонкам Любомир.

Потому как сны девкам покоя не давали, а Ясну замучили вкрай — ей показывали едва ли не каждый день. В первый раз Громыка ее по имени позвал, думал, раз он не Соколович, вреда не станет. Ошибся: услышав чужой голос, рыжая в сетку кроватную чуть не зубами вцепилась. Отодрать удалось только силой, да так, что белокожая ведьма новыми синяками разукрасилась в придачу к старым. Любомир понимал, что его то вина — не рассчитал, привык Решетовскую крепко держать. В следующие разы он молча ставил Ясину койку на ребро, и девчонки с рыжей разбирались сами. Синяки у Полянской не брала ни Зорина водка, ни Огнянина тирлич-трава. Переговорщица переливалась всеми цветами радуги, и Любомир хмыкал при мысли, как птичка вернется и заклюет его вопросами про свою зазнобу хрупкую да беспомощную.

Спустя три дня беготни и четыре ночи, за которые успели показать один раз Зоре, дважды Огняне и трижды Ясеньке, Любомир Волкович понял, что поначалу то ещё цветочки были. Потому как Зоряна Ростиславовна разожгла первую спиртовку.

К тому времени дом культуры закрыли на дезинфекцию (то ли жуки там завелись рогатые, то ли тараканы крылатые). Громыка с Лешак каждое утро спускались в подвал затемно. Наставник открывал двери их кабинета, входил, уже привычно ударившись лбом о притолоку, всё осматривал и шёл проверять сотню волшебных ловушек, расставленных им круг дома культуры. Коль скоро его закрыли на дезинфекцию, подставной реконструкторский кружок действовать тоже не мог, прикрытия на случай чего у Любомира и Зори не было, и это страшно злило Громыку. Поймают — будет печально. Не повесят, конечно — Игорь в помощь им выпустил указ, повелевающий все смертные приговоры через него одобрять — но планы Елисеевы они переломают знатно.

Пока Любомир как мог принимал меры безопасности, Зоря всякий раз по-новому расставляла все столики-табуреточки-стульчики. Отмеряла шаги, поворачивалась, руки раскидывала и то недоразумение, которое здесь вместо окошка было, раз десять по-новому закрывала, чтобы потом в течение дня поменять еще сотню раз. То ей для утреннего солнца простыня чересчур тонкая, а будет денное — занавеска слишком густая, а полотенце уж больно цветастое. Все эти занавески целыми днями приходилось менять Громыке, а ещё горячие колбы на ладони без тряпок и перчаток держать да не дрогнуть (Зоряна сама хотела, он не дал), зажав зубами палочку, перемешивать очередной настой, если руки у них обоих заняты, и Зорю за пояс хватать, когда она, развернувшись резко, в каблуках и платьях путалась и все душегубу казалось, что сейчас на пробирки свои рухнет. К зельям ведьма лучшие свои платья надевала, говорила — ядики любят, когда красиво. Любомира это почему-то задевало. На ночь, на случай снов — для него, стало быть — Зоряна Ростиславовна драные джинсы натягивала.

Зоряна Лешак в принципе Громыку выводила из себя неимоверно, но те три дня, что они работали в подвале, Зоря была и вовсе невыносима. Она спрашивала, замолкала, снова спрашивала то же самое, но уже иными словами, вновь замолкала, по-новой спрашивала. Любомир порой уже не понимал, чего Зоряна хочет от него — обо всем ведь договорено! Он обещал, слово дал. Да над кем еще он так порхал, аки пчела, да кому еще так угождал, да о ком еще так заботился! А рассветная эта никого не слушает и никому не верит. Ведьма перебирала кольца на пальцах, стотысячный раз уточняла по своим записям оттенок лилового для три сотни четвертого шага и старательно, с чувством, доводила Любомира до озверения вопросами:

— На море с моим зельем отправитесь?

— Вот у меня дерево есть одно в столице любимое, его не тронете? Дуб такой громадный, с ветками широченными, в уголке за площадью.

— Моих сыновей куда вывез? Кому поручил? Точно люди надежные? А что мальчикам сказал?

— И с кем в неприятности такие лютые ввязались? Неужто сидеть тихо не могли и молчать в кольчугу вашу душегубскую?

— А как хотите потраву мою проверять, коль я противоядие не сварю? На мышках и птичках не сработает, там только человек али волшебный нужен.

Громыка закатывал глаза, говорил, что зелье на соседях в коммуналке проверит, очень уж его Марина утомляет. На море они однозначно не отправятся — в болото полезут, потому как в неприятности с корягами кривыми ввязались, вечно те цепляют кольчуги душегубские. С молодыми Лешаками все в порядке будет, он же слово дал. А дуб тот, который в столице, самолично срубит и Зоряне Ростиславовне приволочет в подарок, если она заткнется хоть на несколько минут. Ведьма в ответ фыркала и замолкала. На минуту, правда, но замолкала ведь. А Любомир Волкович выдыхал и в тысячный раз напоминал себе и о важности зелья, и о завихрениях ученых ведьмаков, и о сестре своей, Любаве. Та годков с трёх и до пяти вот точно так же говорила, не замолкая, вопросы дурацкие нарочно задавала — поглядеть, как братец старший выкрутится, и доводила Любомира раза в три быстрее Зоряны. А у Лешак, между прочим, все права есть. Она не пойми зачем зелье страшное готовит. Втемную, между прочим, готовит, на одно лишь слово Елисея всю веру свою повесив. Воевода обо всем этом вспоминал, выдыхал долго-шумно и улыбку ободряющую на зубы цеплял.

Вера та трудно Зоре давалась, с кровью. Когда не нужно было ничего делать, а только лишь ждать и за цветом огонька или высотой зелья следить, мысли в голове её метались как рыбы в садке. Змеиный камень стоило перетереть жестче. Корень истака взять потоньше. Боги мои любимые, как же это такое с Ясной приключилось, как она молчать могла, жить дальше и своему Соколовичу улыбаться? Сколько Володя на огне продержала первую воду, когда чешую перелесника туда бросила? Огняна вчера руку располосовала едва не до кости, тыкву резала. Девчонка загнется в коммуналке, она ж падает на ровном месте. Зато, если Зоря все сварит и никого не сожжет в этот раз, отдаст не пойми кому не пойми зачем жуткое оружие… Что эти душегубы с ее зельем сделают? Не говорят. Где листики-травинки побрызгают? Не упоминают. Кого убить хотят? Не делятся. Да, бьют себя кулаками в грудь и вещают, что все только для пользы Полянской, Решетовской и всего мира волшебного. Как проверить прикажете? Одно дело, когда у тебя грамота государственная, средства державные, терем страдный и впереди война. И другое, когда к тебе трое молодцев пришли с частным заказом: гарантий не дают, объяснять не желают. Пусть Мирослав и Огняна им доверяют, но это же не значит, что и Зоря должна. А сыновья ее — точно ли мальчиков не заденет? А вот волосы ночниц хороши. Интересно, где Громыка взял такие длинные да красивые? А когда не в наперстянке дело, и всё, что она сейчас варит, — это снова не то? Без волшбы ей ни за что не понять, что изменить нужно. Да вероятность успеха — одна на тысячу! Подведет она Глинского. И этого душегуба бессовестного. И девчонок, девчонок же!

Посреди подвальчика, заполненного жаром от свечей и холодным светом лампочек, горелками, огоньками, колбами, ступками, мешками и ящичками, Зоряна Ростиславовна Лешак остановилась, опустила руки и чуть слышно вздохнула. Сережки в ушах тронула. В одном ухе — русалка, в другом — царь морской. Олегов подарок, на заказ по его рисунку делали. Налила воды, пить не стала. Подумала в который раз — нет гарантий. Никаких, Зоренька. Ни что душегубы правду говорят, ни что зелье твое во зло не используют, ни что справятся, а не лягут там все ровненько на костре погребальном, девкам твоим на слезы горькие. И мучает это, ужасно мучает. Но если есть хоть крохотная возможность Ясну из каземата неволшебного вытащить, то плевала Зоря на то, что в волшебном мире случится из-за ее зелья может. Яся и мальчики ей дороже. Но вот только Яся здесь, на глазах у нее. А мальчишки… Мальчишки-то там.

Любомир на старом обтрепанном диванчике мячик свой на резиночке отложил, глаза протер устало, встал тяжело. К Зоре со спины подступил — не то обнять за плечи горемычную да мороженку предложить, не то съехидничать что, дабы встрепенулась и за дело взялась. Посмотрел на плечи поникшие и решил — обнимать. Они и так все четыре дня язвили друг другу запойно: она ему рассказывала, как душегубов учить надобно, а он уточнял, много ли она деток своих научила-навоспитывала; она — что черт с ним с приказом, когда жизнь на кону, а он ей — что одна на кону, а тысячи спасём; он ей — что в платьях надобно к мужикам, а не к пробиркам, а она — что на черта такой мужик, если к нему в джинсах ход заказан. Воеводу Лешак, конечно, раздражала до невозможности, но он, по-хорошему, мог и не цапаться с ней. Мог, но не хотел.

Ведьма резко повернулась к Громыке, в сотый раз переспросила:

— От сыновей резвиться далеко станете? Ничем их не заденете? Да если хоть каплю на какое-нибудь перекати-поле уроните случайно…

— Зима, Зоряна Ростиславовна! — не выдержал и всё-таки заорал Любомир. — Ничего нигде не катается!

Он хотел добавить что-то ещё, да не успел — в подвале на миг дохнуло чем-то противным, и Зоря кинулась к спиртовкам, Любомир Волкович пододвинулся к огнетушителям, а в дальнем углу чуть заметно воздух колыхнулся — Володя появилась:

— Зоряна, запах, — сказала невидимая душегубка спокойным голосом.

— Ах ты солнышко мое, ах ты ласточка, — защебетала Зоря, склонившись над огнем, — вот же ты умница, а я-то права была! Володя, на «семь» бросай рог нарезанный, а потом пыльцу черную, — крикнула Лешак дальнему углу. Услышав привычное «поняла», чуть громче повторила:

— Нарезанный рог, не натертый, Вов! Раз, два…

На счет «семь» из одной склянки потянул зеленый ломанный дымок, во второй что-то зашипело. Зоря радостно закивала, снова сережки в ушах тронула и рычать на воеводу забыла.

Громыка кофе с подоконника взял, на диван вернулся. Глянул, как воздух снова колыхнулся — Володя ушла. Она долго не могла через кисею говорить, уставала. На двух зельеварок они с Елисеем извели почти всю живую воду.

Зоря покрутилась у склянок, что-то прощебетала, да так ласково, что Любомир Волкович улыбнулся невольно. Голову опустил, на чашку в своих руках уставился. Мячик не глядя поискал, да не нашёл. Подумал, что все ее бумаги выучил давно, и снова смотрел этой ночью вместо отдыха. Все искал там зацепку: может, не Зоряна Ростиславовна тот страдный терем сожгла волшбой своей неосторожной? Может, ее тоже забрать отсюда получится? Ну, если не помиловать, то хоть срок убавить? И потому читал снова и перечитывал. Зачем ему это было, сказать толком не мог. Да и какая разница, коль ничего нового не нашел.

За волшбу охранную в терему страдном Зоряна Лешак отвечала. Больше никто не знал, ее одну научили. И накладывать ту волшбу каждый день заново, и проверять тоже заново нужно было. Зоряна Ростиславовна седьмицу как не проверяла. Больно много времени занимает. Да, знала, что волшба эта от всего хранит, а в первый черёд от огня. Да, знала, что потрава ее полыхает от любой малости, да и вообще в том страдном терему куда глаз ни кинь — все опасно, коль не перестрахуешься. Да, знала, что в терем детей водят. Нет, не проверила, были ли дети в тот день. Да, думала, что сослуживец преступление совершил, жену заговору служебному научил, чтоб та могла самовольно в терем зайти, будучи гридями не замеченной. Нет, грамоту о том волхвам не написала.

И рад бы Любомир думать, что подстроено все, но он знал и тех, кто дело Зорино расследовал, и волхва, что приговор выносил. Знал, что работали все на совесть и честно. И дивился: как легко Полянскую свои утопили, как просто от пленного Соколовича в Верви отмахнулись, а с Зоряной так долго возились после кошмара того. Те научные, что в живых остались, в один голос твердили, что в подлости и глупости Лешак замечена никогда не была. Гордость, зазнайство — да, было. Но если что и сделать могла, то только по случайности, никогда злого умысла ни на кого не держала. И из Верви к Зоряне примчались утром второго дня после пожара. И все утешали, соболезновали, хвалили. И все уговаривали — наработки сгорели, помощники померли, но вы ведь все восстановите, Зоряна Ростиславовна, все вернете! Чаю выпьете, до вечера отдохнете, а потом работать, снова, время-то не ждет! И лекаря к вам пришлем, и с сыновьями встретитесь. Главное, в руки себя возьмите и работайте!

Любомир и лекаря того нашел — хотел знать, что у ведьмы с разумом после такого-то приключилось. Лекарь сказал — с разумом все в порядке. Не хочет просто. Песенку поет. Все людей считает, которых в тот час в терем работать загнала.

Старшие волхвы уговаривали премудрую ведьму седьмицу. Та смотрела, словно их рядом не было, кружилась и пела без передышки. Воеводы посовещались, покивали, лекаря послушали. Ведьма работать то ли не может, то ли не хочет. В любом случае — сейчас, вот прямо сейчас, не станет. А, значит, миловать ее не за что. Тогда ответ пусть держит и за пожар тот, и за смерти волхвовские, не вечно же скрывать это от людей. Но работа её была тайная, оборонная, Лешак ратной девицей числится. Значит, в Трибунал ее, только никому ни слова.

Отвезли. Бумаги зачитали. Осудили. Тайными коридорами в каменный мешок проводили. Летописцев созвали и рассказали: так мол и так. Зоряна Лешак зачем-то терем подожгла, в котором сослуживцы ее были, и муж ее, и, главное, — дети малые. Пока он горел, не одумалась, никого на помощь звать не стала, сама не погасила. Кто б мог подумать, что ведьма эта ученая, нами всеми давно и крепко любимая, детоубийцей окажется. Вы уж распишите, да покрасивее. А вот с подробностями не поможем, тайна ученая, да и державная тоже. Об этом сами пишите-расписывайте. А то что вы начали рассказывать народу о войне близкой — чушь и глупость, морок чей-то. Забыть немедля. Вот вам правда.

Летописцы от счастья взвыли — такое событие, такое имя, а главное — дети, дети! Так что прозвище «детоубийца» приклеилось к Зоре намертво, пока она еще только в каменный мешок шла.

Закрывать рот той, которая прорву тайн знает, да в любой момент рассказать сможет, — дело неточное. Сегодня поклянется — завтра разболтает. Баба ведь. Куда проще сделать так, чтоб не слушал ее никто. А к детоубийце кто прислушается? Их никто и никогда не жалел. Может, и проще было ей сверх-вышку дать, да кто его знает. Посидит десяток годков, одумается. Снова работать на благо державное захочет.

Любомир из мыслей вынырнул, на Зоряну у колбочек глянул, бороду почесал, кофе глотнул. Подумал — дело дрянь. Улыбнулся широко да радостно. Когда это его гадости не радовали-то? Это вообще, между прочим, самое интересное в жизни!

В той стороне, где ведьма колбами-плошками стучала, что-то всхлипнуло. Громыка повернулся — ведьма на пальцы дула и кривилась. Порезалась? Ан нет, крови нет, пальцы красные. Значит, обожглась. Любомир тут же сыпанул лед в чашку, поймал Зорину руку, ткнул туда же. Лешак взвыла.

— А хорошо все-таки, радость моя, что холодильничек-то прихватили, — улыбнулся оскалом душегуб, держа ведьму железной хваткой, — тут тебе и вино, и эль, и водичку заморозить можно. Что ж ты жжешься трижды в день, как та моль на свечке?

— Руку отпусти, огнетушитель готовь, — дернулась та, — сейчас как раз мое время любимое начинается.

— О, ну наконец-то! Это ж когда полыхнуло все к чертям собачьим, да? — душевно уточнил Громыка. Зорю из рук не выпустил, потащил к дивану, где огнетушители стояли. Крикнул в ту сторону где Володин голос раньше был слышен:

— Вовка, осторожней там!

Любомир толкнул ведьму на диван, схватил огнетушитель наизготовку. Подскочил к спиртовкам, глазами цепкими окинул. Бурлило только на одной горелке — в котелке зелье то вверх рвалось, то, на волосину до края не добежав, на дно падало. Переливалось всеми оттенками синего, шипело, пузырями шло. Душегубу показалось, что вот сейчас, еще миг, и выплеснется, зальет все здесь, а, может, и правда, огнем перекинется. Трещит совсем как сучья сухие в костре. И воздух вдруг горький и твердый стал, и слабость в руках и груди накатила. Подумал — Зоря за его спиной здесь, а Володя там одна.

— Растет, — прошелестела рядом с ним непривычно тихий голос. Зоря, страшно белая, стояла рядом очень тихо и тоже глаз с котелка не сводила.

— Растет — это сильно сказано, — буркнул Любомир. — Растет трава на поляне, а это кипит просто.

— А я не поняла тогда, что оно расти может, — не слушая, прошептала Зоряна. — В тот раз в шкафу огненном, наверное, просто капля на стену попала. Если б я знала, я б на открытом огне варила.

Мечта Зориной юности в котле чуть ли не по-человечески фыркнула, враз позеленела и замерла.

— Зеленый, — не своим, деревянным голосом крикнула Зоря в стену. — Володя, у тебя какой?

— И у меня зеленый, — подтвердила с волшебной стороны душегубица и зевнула. — Теперь что?

— Наперстянку добавляй. Свежую. И часы переворачивай, минутные и четвертьчасовые разом, — прошептала Лешак, и Громыка едва успел ее подхватить — ноги отказали. Поймал, на диван посадил, выругался про себя. На колени перед ней только опуститься хотел — ведьма руку подняла.

— Наперстянку кидай, — мотнула ему головой Зоряна. Стянула с волос ленту, которую вокруг лба повязывала. — Цветочки, рядом, розовые! Три.

— И не боишься, вишенка, что я, такой замечательный, сгорю, тебя одну на кого ж покинув? — обиделся Громыка, ногтями цепляя из блюдца маленькие цветочки.

Цветы опустились на дно, зеленая вода не дрогнула, осталось гладкой. Любомир перевернул песочные часы, маленькие и чуть побольше. Песчинка в минутных на дно упала, Зоряна на некрепких ногах подошла к напряжённому окаменевшему Любомиру, подула — по зелени искорки разлетелись. Словно и неподвижная вода, но Громыке показалось, что там, внутри, живет какой-то зверь неведомый. Моргнул — нет, ничего уж нет. Ни цвета, ни искр, ничего. Прозрачная. На донышке.

Зоря на водицу свою посмотрела, а потом севшим голосом, будто ей что-то в горле говорить мешало, спросила у стенки:

— Владимира, ты меня слышишь?

— Я здесь, — бодро подтвердила Володя.

— Заканчиваются четвертьчасовые — плакун-трава и заговор.

— Три раза тихим голосом, — сказала душегубка и исчезла, воздух всколыхнув.

Собственно, для того им и нужна была Владимира — плакун-траву нельзя было пронести через Колодец — она на границе в пыль превращалась. А класть её нужно было строго по времени, и как-то хитро, да ещё с заговором.

— Ждём, — сказала Зоряна, на диван возвращаясь, кольца с рук сдирая. — Ждём.

Громыка рядом сел, пальцами по колену постучал. Подумал — у Володи там за дверью спасителей хватает, а всё же было бы ему спокойнее, когда бы он сам там был, а здесь бы Огню сторожить оставил. Так нет же, Зоряна Ростиславовна не желают. Берегут душегубоньку.

— Плакун исчез, — после оглушающей тишины отчиталась Володя, едва колыхнув воздух над горячими свечами.

Зоря опустила голову. Громыка поглядел на неё вопросительно — мол, что, всё? Та, не глядя, головой его мыслям кивнула и сказала тихо как-то, устало, впервые по имени обратившись:

— Всё, Любомир. Всё.

Подумать только, ей тогда до победы один шаг оставался. Один всего.

— Кровь свернулась, — радостно доложила невидимая Владимира.

— Какая такая кровь? — не понял Громыка. — Что за самоуправство, Владимира?!

— Вы меня ещё отжиматься заставьте, Любомир Волкович, — съехидничала его бывшая юнка. — Такая кровь, которая не водица. Моя, из пальца. Свернулась, говорю.

— Работает, — пояснила Зоряна, лица не поднимая, одними плечами двинув. Не было у неё сил больше ни на что.

— Сколько его вышло? — спросил у дальнего угла Громыка, на Лешак глядя. Ему очень хотелось высказать ей всё, что он думал. О том, например, как она его извела вопросом как и на ком зелье испытывать придётся. И он себя тем же вопросом изводил. А у этой лешачихи, оказывается, все ответы сразу имелись!

— На донышке, как и было, — беспечно ответила Володя.

Любомир Волкович передумал высказывать что-то Зоряне и бросился обратно к столу. Погодите. На донышке? Да тут и четверти чашки даже не будет, она что, издевается, ученая эта ведьма? Куда с этой горсткой?

— Это все? Все?! — в голосе не проникшегося моментом Любомира толклись злоба и яростное желание кого-нибудь прикончить.

— А ты сколько хотел? — не поняла Зоря. Ведьма смотрела на те капли жалкие и слезы по щекам растирала. Сварила, Перун свидетель, она все-таки сварила! Олег правильно сказал — свежие цветы. Один шаг оставался. Зоряна всхлипнула и снова на пол сползла, за сережки схватилась.

— Хотел котелок нормальный! Хотя бы! Как это по лесу лить прикажешь, блаженная? — озверело зарычал Громыка. — Кисточкой, что ли? На каждый листик? На каждый прутик? За сколько вы сварите четверть? А еще же противоядие! Ты вообще о чем думала, меньше половины срока осталось!

— Я? — Зорю от колен до губ залила волна — густая, соленая и дикая. — Я? Я думала? А о чем мне думать было, душегуб мой драгоценный? Я ж только падала да отжималась по твоему приказу! Ты мне сказал, сколько нужно? Объяснил — зачем нужно? Нет? Так чего хочешь? Я не витязь тебе, о воевода наш великий, нечего на меня орать! Хочешь, чтоб тебе и подчинялись, и за тебя же думали?

Зоря сверкнула черными сейчас глазами, развернулась, чуть в стену носом не впечаталась. Вцепилась зубами в пальцы обожженные, заплакала беззвучно. Олега, Олега сюда! Он-то знает, что эта горстка жалкая для его жены значит! Он бы никогда, никогда!.. Олег был прав с наперстянкой. Олег всегда был прав. Ведь сейчас почему так легко все сладилось — без волшбы, без терема страдного? Да только потому что Зоря с мужем каждую минуту, каждую каплю, каждую волосинку этого зелья годами обсуждали, пробовали да переделывали. Зоре, по-хорошему, и записи не были нужны, которые Глинский достал, она все помнила. И сколько зерен ячменных нагреть, и сколько шагов вправо сделать, прежде чем кувшинку черную перетереть, и сколько узлов на поясе завязать, прежде чем полынью запахнет. Олег запах полыни любил. И трубочки сахарные. Олег бы живой сейчас был, если б не ее, Зорина, гордыня дикая.

Ведьма точно знала, что не проверяла волшбу охранную, потому что была уверена — никто в ту седьмицу ни с чем опасным не работал. Только она потраву доваривала. Но ведь доваривала уже, только наперстянку бросить оставалось, да плакун. И не должно было гореть, не должно, не должно было! Так вот почему оно загорелось.

Любомир смотрел в подрагивающую спину Зоряны и думал о том, что он, в общем гад, конечно. Всё забывает, что не душегубка перед ним, к крикам воевод с младых ногтей привычная. А еще о том думал, что среди всех бумаг Зори он на отказ от детей сегодня ночью дольше всего глядел.

У Любомира Волковича Громыки не было детей. Но у него были сёстры, трое из них — младшие, и самая маленькая, Забава, едва не на руках у него выросла. А четыре года, пока он после особо удачной работы у ненашей заново ходить учился, он с этой егозой и вовсе неразлучен был. И не мог представить славный воевода, сколько нужно было ему силы, дабы от Забавки отказаться, другим людям её навек отдать. А Зоре-то как было?..

В каменном мешке Зоряна две седьмицы провела, ученую ведьму никто и пальцем не тронул. Может, надеялись, что передумает, может голову премудрую боялись повредить, а может еще что. Так она там на гнилой соломе раскачивалась, песенку любимую Олегову напевала. Вспоминала прядь волос у него, седоватую, что к виску всегда липла, и морщинки у губ, и походку тяжелую, чуть шаркающую. И думала, что, пока беда твоих родных людей не заденет, тебе все по плечу. И война страшная — она далеко ведь. И работа рискованная — интересная же. И люди, сотнями и тысячами на полях гибнущие, — чужие они.

И в свой первый каземат Зоря отправилась без единой царапины. Там с бражниками, Шкетом и водкой отдыхала. И ждала, каждый день ждала, когда обратно позовут. Как только в руки себя взяла, как только соображать смогла ясно, сразу подумала — обязательно ведь позовут. Иначе — почему не отдали на растерзание в мешке каменном? Зачем образцово-показательный каземат у ненашей подобрали? Вернут они ученую ведьму, куда денутся. Ни у кого такой головы премудрой нет, ни у кого столько заслуг перед стороной родной из волхвов ученых не было.

Однажды утром надзорщик ей велел одеваться, к заводу заброшенному повел, камушек в колодец бросил. Сердце у Зоряны к горлу ударило и там камнем застыло — вот оно. Зовут.

В Трибунале ее в кабинет ввели, за стол посадили, перо в руку сунули. Дети у тебя есть, осужденная, двое. Учеба их закончилась, волхвы спрашивают, куда молодцев девать. Так что отказывайся, подписывай, молодцев родне передадим. Братья твои взять согласились.

Зоря вскинулась чуть не с криком. Не братьям, не смейте братьям! У них же забот — только в карты играть да медовуху пить! Схватилась руками за голову, из которой вчерашняя водка еще не выветрилась. Кажется, та тоже с медом была. Нет, не отдам братьям. Сыновья всегда Зорины были! Олег занят был, часто, всегда занят. Это Зоряна мальчишкам книжки читала, блины пекла, верхом катала, про травы и настойки рассказывала. Когда свободна бывала от работы, понятное дело! Это она их к волхвам учиться отправила в ту сторону, где ночью светло как днём. Они ведь учиться еще должны, неужто год прошел? Им сколько сейчас — тринадцать? Четырнадцать? Не отдам братьям! Братьям — не отдам!

Не отдашь — не надо, — неожиданно покладисто закивали судейские. И надзорщика крикнули. Отведи, милый, в каземат общий, да не забудь сказать погромче, чем в миру известна Зоряна Ростиславовна. А как другие осужденные забавляться устанут, переводи в следующий. И так по кругу. Исполняй.

Надзорщик и исполнил. Ему-то что? Он ведьмак подневольный. По кругу, так по кругу. Не в первый раз, да не в последний.

Кругу на пятом Зоря с Полянской и познакомилась. Или шестом, быть может, — сбивалась уже со счета. И где-то там, между бредом, жаждой, болью, Ясиными сказками и проклятиями сокамерниц, Зоряна поняла — не выдержит больше. Все просто ведь: если разрешили бить, значит, не нужна уже родной стороне со своей головушкой премудрой. Война закончилась, державные мужи, захлебнувшись восторгом, гривнами, грамотами и золотом, про строптивого гения оружейного забыли. Или нового нашли. Ее еще немного так поводят, потом вовремя воды не поднесут, а потом и под березкой закопают. И сыновья ее сиротами станут, и все равно братьям достанутся. А так ведь и подумать: если не братьям, то кому? Милостыню просить, кошели срезать на большой дороге? А она, дура, снова со своей гордыней нянчится.

Зоряна Лешак вышла из каземата своими ногами, спасибо рыжей с ее змеюгой. Велела проводить к волхвам. Сказала, что согласна подписать бумаги, коли свидание с детьми устроят. Не положено. Попросила позволения письма сыновьям написать. Отказали. Сухими губами спросила — на словах хоть передадите? Промолчали, плечами дернули. Зоря, уткнувшись глазами в стол ободранный, прошептала, что любит их, их отца любила и виновата очень. Подписала бумагу, вернулась в каземат.

Шкета она не застала. Перебила все бутылки, водкой полы вымыла. И думала, каждую минуту думала: всё. Теперь никому не нужна. Ни стороне родной, ни науке бесовой, ни детям своим.

И как только поверила в это, до конца, до донышка самого поверила, ее в новый каземат перевели. И Ясна ей чаю предложила.

Любомир выдохнул, от Зориной спины отвернулся и пообещал себе всем сёстрам по подарку привезти, когда всё закончится. Хоть всё своё золото на них спустить, хоть душу из Елисея вынуть, а девчонкам всё, что пожелают, добыть. Улыбнулся грустно и принялся бережно склянки собирать. Да так осторожно и ловко, что вытершая слёзы Зоря даже залюбовалась.

— Ну что, домой? — через полчаса, когда всё было собрано, Зоря, наконец, встала с дивана. — Закажешь по такому случаю нам что-нибудь эдакое? Кубинское? И ананасов побольше. Эх, роскошно мы жить стали, однако.

Громыка хмыкнул, споро надел на ведьму зимнюю куртку, протянул шарф, подтолкнул к выходу. В дверях о притолоку лбом как всегда ударился. Задумчиво поинтересовался, запирая подвальную дверь:

— Скажи-ка мне, Зоряна свет Ростиславовна, да не утаи: а нет ли чего в твоем деле трибунальном, о чем никто знать не знает и не ведает? Ась?

Лешак вскинула на него удивленные глаза. Долго всматривалась насмешливому Любомиру в лицо, потом рассмеялась.

— Да ты, никак, Любомир Волкович, хочешь и меня в свои подопечные записать? В раж вошел, решил рядом с Ясей и Огней поставить? Оставь, дело зряшное.

Душегуб рот открыл, ухмыльнулся самоуверенно, но Зоря его тут же перебила:

— Ты ж у ненашей не год и не два провел? Знаешь, как это бывает — выпьет неволшебный, в повозку свою сядет, да и снесет десяток человек на обочине. Выходит, смотрит, а у него на колесах детские головы за волосы намотаны. Так и у меня получилось.

— Вот что меня особенно у тебя раздражает, вишенка моя хитромудрая, так это вечные твои сравнения, — с чувством ответил Громыка и для верности подёргал запертые двери.

Зоря тронула серьги в ушах, расправила плечи. Сказала одновременно и жестко и жалобно:

— Я смерть каждую минуту в руках держала, а, значит, думать должна была. И не о себе любимой и игрушках своих интересных. А о людях, которых мне доверили. И судили меня за небрежность, не за умысел. И мой приговор на поверку выходит мягок, Любомир. Не будем об этом, говорю же. Дело зряшное.

Любомир повернулся, без улыбки привычно-хитрой в глаза ведьмы долго, внимательно поглядел. Оскалился зверино да на выход пошёл.

Препираясь уже скорее по привычке, нежели по необходимости, Зоряна с Любомиром впихнулись коммуналку и одновременно прищурились от Даяниного вопля:

— Девчонки!!! У кого мясо горит?!

Мать семейства, прижимая к животу вымытые тарелки, пинала по коридору забытый дочкой мяч. Кивнула Зоре, скривилась, глянув на Громыку:

— Не топчи тут, мне на этой неделе убирать. И штопор верни на место!

Огроменный шуруп, который торчал в стене коридора рядом с зеркалом, был общим для всех комнат. Традиция коммунальная: выдернул, открыл бутылку — вверни на место. Такой штопор ни одну бутылку нормально не открывал, и Любомир Волкович понятия не имел, кому понадобился этот бесполезный кошмар. У него в наплечнике имелся собственный, безумно удобный.

— Ах, чудная Даяна, здоровья вашим золотым ручкам и покоя вашей бесценной душе! — тут же рассмеялся Любомир. — Одно ваше слово, драгоценная, и будет вам новый штопор, нормальный, а не вот это вот!

Зоря ткнула локтем под ребра душегубу, не дав ему выслушать, что Даяна думает о его неслыханной наглости и последних шести днях жизни в коммуналке с ним, бессовестным. Ведьма втолкнула надзорщика в каземат, да и вдруг засмеялась радостно — на Ясиной койке сидел Мирослав. Ободранный, расцарапанный, в синяках. Полянская обнимала его со спины, пристроив голову жениху на плечо, Решетовская, сияя глазами, разгружала аптечку, Воробей со шкафа ворчал и долбил клювом. Зоря, отшвырнув сумку, кинулась обниматься.

— Мирослав Игоревич! — счастливо возопил Громыка. — Друг мой любезный! Скажи, что отпуск твой закончился!

Соколович отрицательно качнул головой. Любомир погрустнел, вздохнул, сбросил куртку, потянулся грязными руками к котлетам на шахматном столе.

— Не трогай, это Миру! — хором закричали девчонки.

Наставник злобно прищурился и убрел в соседний каземат — на полу сидеть и печально яблоками хрустеть. Минут десять спустя к нему вошел Мирослав. Поставил на пол перед матрасом тарелки, взял вилку, сделал знак — присоединяйся. Громыка вздохнул, яблоко отложил, за котлеты принялся.

— У Ясны синяки, — уронил Соколович, отламывая кусок хлеба.

— На себя посмотри, — огрызнулся Любомир и котлету откусил.

— Зоряна лютая, — не дрогнул бровью перевертыш.

— Зато Огняна радуется, — отбил наставник, ткнув вилкой в кусок мяса.

Надзорщик хмыкнул с большим сомнением, достал сигареты. Посмотрел на пачку, вздохнул, вернул в карман.

— Потраву не беру, летать сегодня много.

— Да приволоку я вам эту гадость, утром приволоку, — закатил глаза Громыка, — и противоядие тоже. Сразу же, когда сварит. Все, что княжич наш светлый пожелает, лишь бы смотаться отсюда быстрее. Мир, вот скажи мне как славный воин славному воину. Как ты тут живешь, а? Боги родные, да куда проще волколака оседлать, нежели этих соседей не утопить в ванне их драгоценной, которую снова, вашу бабушку, не тем порошочком почистили!

Соколович кивнул, встал, вышел. Любимир вздохнул, дожевал. Глотнул из фляжки. Подумал — сигареты все же гадость редкостная, не будет он курить. Если Мирослав прилетел, стало быть — веретенце принес. Значит, возвращаться в подвал придется. Любомир голову даёт на отсечение — Лешак уже веретено оглаживает, мечтает противоядие перемешивать. А он только запаковал все склянки!

Зоряна, стоило о ней вспомнить, влетела в каземат, прижимая то самое веретенце к груди. Чуть не на шею душегубу бросилась, завопила шепотом:

— Поехали, Любомир, поехали! — и потащила за руку, которой Громыка вилку держал. Душегуб едва сдержался, чтобы не выругаться, свободной рукой пяток котлет подхватил и послушно, точно телёнок на заклание, следом за ведьмой пошёл.

В каземате Огняны не было, Соколович со своей ненаглядной обнимался, пальцами синяки у нее на щеках гладил. Ясна улыбалась и кивала, Воробей продолжал ворчать, правда, бить клювом о шкаф перестал. Громыка с тоской дернул куртку с койки, предвкушая, как снова в темень зимнюю брести, слякоть ботинками загребать.

Мирослав кивнул товарищу, рыжую последний раз обнял, Зорю поцеловал в волосы, ударился об пол, орланом взлетел Ясе на руку. Та его по спине погладила и к окну понесла. Зоряна рот закрыть забыла, следом бросилась:

— Мир! А когда головушкой птичьей о камень бьешься, тебе не больно? А человеческой? Если о траву ударишься, быстрее перекинешься? А если о снег? От погоды зависит? Вот, скажи, если дождь, к примеру, льет?

Громыка закрыл лицо руками и рухнул на койку.