Глава 22. Лешак

Самым счастливым днем для Зори стал тот, когда ведьма поняла — будет война. Непременно будет. Жестокая. Кровавая. Долгая. Ледяная. И скоро, очень скоро! Год или два до нее осталось! Вот радость-то какая! Вот же повезло!

Прижимая к груди бумаги, в коих Вервь вопрошала, что лично она — Зоряна Ростиславовна Лешак — предложить может для обороны стороны родной в войне грядущей, ведьма едва не рыдала от счастья. Так хорошо ей никогда еще не было. Ни тогда, когда Олег замуж позвал, ни когда статья ее в ученой бересте сияла, ни когда сыновья родились. То все важно было, конечно, светло да радостно. Но теперь… Теперь у Зори совсем новая жизнь начиналась!

Новая жизнь и вправду началась. Через два дня после того, как ученая ведьма отправила все свои многочисленные предложения с неприметным ежиком в непонятную и тайную долину, к Лешакам нагрянули душегубы. В мгновение ока запаковали все, что было в доме: от занавесей на окнах до мусора. Дунули в лицо ее сыновьям неведомой пылью — те немедля и уснули. К неподвижной, хранившей молчание ведьме, подошел высокий кольчужный молодец. С мечом на поясе, косой душегубской и проседью на висках. Отсалютовал рукой, золотым перстнем с неизвестным знаком украшенной, протянул бумагу с печатями.

— Зоряна Ростиславовна, все ваши предложения Вервью рассмотрены и одобрены. Страдный терем выстроен, золото выделено, помощники выбраны. Вы главой назначены. С мужем встретитесь уже в терему, вас с сыновьями до места проводим. Желаете добираться на волке или на олене? Рекомендую волка. Он быстрее.

Зоренька Ольховская, которая с детства мешала настои свои по углам темным, ибо «не положено такое девице», которую учёные мужи за смелую мысль ославили, а отец с братьями из дома погнали, которая любимым делом заниматься смогла только лишь потому что замуж вышла за волхва столичного да ученого, сверкнула синими глазами, выровняла спину, по которой коса белая едва не до пола стекала, и уронила величественно:

— Желаю оленя. Он краше.

Душегуб кивнул и свистнул. Перед Зорей из воздуха соткался олень — тонкий, бледно-голубой в серебряных подпалинах, с золочеными рогами и медными копытами. Ведьмак ладони замком сложил, ведьме под сапожок подставил и в вышитое седло её закинул. Усмехнулся, ударил рогатого по спине. Последнее, что она услышала, было:

— Удачи, Зоряна Ростиславовна!

По распоряжению Верви волхвы высоко в южных горах, по-над морем, наволшебничали страдный терем. Стены в нём были где — каменные, да тонкие, где — хрустальные да крепкие, а где и вовсе — деревянные с резьбой, и можжевельником пахнут. Потолки высокие, странно-прозрачные, да не стеклянные, любой свет пропускали, который пожелаешь — хоть солнечный, хоть звездный, хоть лунный. По всем горницам заговором особым воздух можно было загадать, какой пожелаешь. Или сухо, как в пустыне, будет, или влажно, как на болоте или легко, как в сосновом бору после дождя. И вода очищалась особым способом, и бани песочные были, и сундуки исключительные, лучшего дерева — чтобы и от огня, и воды защищать. Зоря, как все это увидела, дар речи потеряла, все поверить не могла в такое счастье. Руками всё оглаживала, щекой прижималась, тончайшие колбы с пробирками едва не целовала. А вот Олег Бориславович, глянул, головой качнул — не дело это, други любезные, больно уж много всего намешали в одном месте. Чуть ли не все на волшбе неизвестной держится — опасно, рискованно. Нужно то ли волхва сюда, из тех, кто страдный терем заговаривал, то ли такой волбше обучить нашего ведьмака ученого. Спокойнее будет.

Душегуб Зимин Ставр Немирович, который старшим над всей страдницей поставлен был, руками развел насмешливо. Дескать, вам бы все шутить, Олег Бориславович. Волхвы верховные заняты — недосуг им сидеть в уголке, да зевать у мудрецов в наймах. Желаете своих учить — вольному воля, падайте к Верви в ноги, может, и возьмут кого из ваших в подмастерья. Года два, знать, заговорам таким учат. Ну, а ваши-то молодцы, может статься, и за год освоят. Главное, помните, что работать-то здесь и сейчас нужно, сроки в Верви поставили скорые. И вообще, что вам не мило и не радостно? Желали лабораторию, такую, которой ни у кого нет и не было? Получили. Вы ж ведьмаки умные, поговаривают? Вот и разбирайтесь сами. А мне от вас работа нужна, а не жалобы.

Лешак глянул с гневным прищуром и ушел. Больше к Ставру Немировичу не выходил. Не разговаривал с ним даже. Зорю отправлял ответ держать, разъяснять и требовать. А он, мол, не станет жемчуг метать перед тем, кто сорта дурман-травы не различает, да не знает, какими каплями росу измерять надобно. И которому важно обернуться быстро, а не работать безопасно.

С тех пор Зоряна половину времени своего рабочего, драгоценного, от сердца отрывала и королобому этому с косицей простейшие вещи растолковывала. И ругались они всегда громко и яростно. За те два года, которые она работала в страдном терему, а душегуб за их страдницей наблюдал, орали ведьма и душегуб друг на друга чаще, нежели дышали. Они и волны умудрялись перекричать, и ветер, и рог морского царя, когда тот бывал не в духе. А вот друг друга — ни разу не получилось.

Ссорились обыкновенно в лесу можжевеловом, высоко над морем. Зоря приходила, на камень взбиралась, подставляла голову ветру, глядела на волны внизу, растирала в пальцах иголки можжевеловые, обрывала ягоды. И думала, что все то время, как замуж вышла, в столице жила и в страднице у Олега работала, по морю родному скучала страшно.

Ставр вечно настороже был, чем Зоряну раздражал неимоверно. Что он постоянно вслушивается, будто боится, что его тишина обмануть хочет? Всегда первым приходит и всегда на валуне таком сидит, чтобы все видеть — и дорогу, и обрыв. Да безопасное здесь место, безопасное, вот же подозрительность какая! Один раз Зоряна специально за час до указанного времени явилась, на душегубовский валун села. Тот, как пришел, сначала все кусты, камни, деревья оглядел и мечом везде тыкал. А после ведьму молча за пояс с валуна снял, на другой пересадил. Зоря тогда ругаться собралась, но вместо крика смеяться начала.

Вот и сейчас они стояли друг против друг как обычно — руки на груди, головы к плечу склонены. У Зори — к левому, у душегуба — к правому. Он смотрел жестко и устало, ведьма в ответ насмешливо щурилась.

— Две седьмицы тому воз гниль-травы вам приволокли из Тридесятого. Той, что воняет, как труп не захороненный. Вы обещали, что работу над стрелами закончите.

— Обещала, — кивнула ведьма, перехватывая пальцами правой руки пальцы на левой, — и говорила, что состав этот испытательный, настояться должен. А сколько ему настаиваться, да под каким лучом зелье греть — утреннего солнца, вечернего, полуденного или после полуденного — еще толком и не ясно. Под каждым уже пятый день держим, а результата нигде нет.

— Еще седьмицу ждать прикажите? — ядовито оскалился душегуб.

— Вам же ведомо, что такое «испытательный»? — взывала к разуму ратного воина Лешак. — Может, седьмицу. Может, две. А может статься, что и не получится ничего. Мы вот вам стрелы, что сами во врагов целят, отгрузили тем же возом. И еще будут, девицы наши работают.

— Мало этого, — перекатил рукоять меча в ладонях Ставр.

— Помню, я помню, — скривилась Зоря, — Вам всегда мало. И всегда не то. Желаете таких стрел, что в конкретного человека или ведьмака лететь станут, коль его имя прошепчете едва слышно? Вот и ждите. И заметьте, я ни о чем не спрашиваю. Верю свято, что вы всех врагов поименно знаете, а не для своих неугодных припасаете.

Ведьма потянула ленты, расплела косы и волосы взлохматила обеими руками. Голове будто легче стало. Обрезать бы, видят боги, с короткими куда проще! Но этого Олег уж совсем не поймет: негоже, чтоб его жена стриженная как гулящая девка ходила. Зато волосами от душегуба этого заслониться можно — сейчас же снова начнет вещать как работать надобно, как жить и как дышать.

У Зимина на лице написано было аршинными буквами, что приличная девица при молодце волос не распускает. Зоря, вздохнув о королобых вояках с их обычаями костными, скрипнула зубами и бросилась в наступление:

— Вы нам вечернюю росу со стеблей евшана привезти когда ещё должны были? И где она?

Витязь в миг заледенел глазами и голосом:

— А вы нам рассказать забыли, что коль капля росы с тех стеблей упадет на волшебного, у него все тело занемеет? И когда хоть пальцем пошевелить сможет — неведомо? Да у меня из-за вашей травы проклятой два молодца лежат — чуть дышат. Что, язык отсох предупредить?

Ученая ведьма уставилась на воина ратного непонимающим взглядом:

— Да вы что, издеваетесь? Как можно не знать такой малости, это у нас даже чернавки в страднице ведают. Лежать ведь от самой малой капли год, а после, как дитя малое все заново — ходить учиться, есть, говорить. У нас потому все с этими стеблями и осторожничают — не дай боги подобное случится, работа ведь замрет!

— А работа, надо полагать, только у вас серьезная? — налился ярой злобой Ставр Немирович. — Вы хоть понимаете, что жизнь им искалечили? Мы же своих с младых ногтей учим, чтоб и тело, и разум в согласии были, чтобы верность да уважение воспитывалось! Да к нам в пятнадцать годков уже не берут, потому как поздно! А им по тридцать — сначала не начнёшь! У них семьи, дети! Придут они в себя — чем заниматься прикажете, как жить?

Зоряна отмахнулась, снова обе руки в волосы запустив. Ветер дохнул разом и жарой, и солью, и хвоей, ее светлые кудри взбил. Фыркнула:

— Вот уж беда — подчиняться приказам не смогут! Начнут, наконец, своей головой думать, коль в нее боги вложили что-то. И будет на меня кричать, Ставр Немирович, ничего вашим молодцам не сделается. Скажите их женам, чтоб водой поили вовремя.

Ставр Немирович на вдохе захлебнулся, прищурился. Пальцами рукоять меча в сотый раз перебрал. Заговорил чуть не ласково:

— В горницах ваших никакого порядка, срам один. Потому, надо полагать и не успеваете в срок оружие нам сдать, что милуетесь по углам? Который, напомните, из ваших волхвов давеча в очередной раз свою очередную жену бросил, перед тем чадом ее наградив? Рушник на перекрестке разорвал, новую девку здесь же, в страднице, присмотрел, сам же, как волхв, и обеты прочитал? Сам работать — а меж девчонками склоки, волосы выдранные, щеки поцарапанные? Да как же мне надоела ваша ученая братия, боги, как надоела, за два года этих!

Зоря немедленно вспыхнула от шеи до макушки. То, как у ученых заведено было с девицами, свадьбами и разводами, ее саму злило до белых глаз. И именно потому что душегуб этот бесов говорил — работали брошенные девицы из рук вон. Ученые мужи честь понимали по-своему — они на каждой девчонке, что приглянулась, женились. А что? Дело нехитрое — волхва пригласить из соседней горницы, когда сам не волхв ещё, обеты дать, жену поцеловать. Праздник, сарафан, родня, гости? Уволь, радость моя ненаглядная, времени нет на глупости такие, я занят, очень занят.

За те годы, что с учеными мужьями рядом работала, Зоря узнала, что то не подлость у них такая, не глупость. Всякий раз ведь женятся, как люди честные. И каждый раз — по любви. Просто не любят они толком никого, окромя науки своей, и лишь жена начинает той науке мешать — на новую меняют. Развестись-то ведь еще проще, чем пожениться — на любом перекрестке полотенце, что на свадьбу дарили, разорвать.

Зоря такого не понимала и не одобряла яростно. Но волхвы ученые как-то особенно жили со своими порядками. Вот когда в деревне кузнец, не дай боги, с женой развелся, ей податься уже некуда, пропащая — всем ведомо, что рушник на перекрестке просто так не порвут. А у волхвов меж собой вроде как заведено было — никакого сраму в разводах нет, ведь волхв высший дозволяет, да и в Поконе прописано, что можно. А что люди судачат — так не слушать их. Тем более, что девчонок для женитьбы всегда выбирали из своих, из помощниц. Просто потому, что те рядом были. Мороки меньше, да и в рот смотреть станет, понимает, ведь, что он — волхв великомудрый, а она так, чернавка на подхвате. Так и жили мужи ученые, вроде бы и со всеми в княжестве, но в своем мирке отдельном.

Подставив лицо ветру, Зоряна порадовалась, что ее Олег Бориславович не такой, даже на зернышко не такой. Поймала взгляд колкий душегубовский и снова вспыхнула так, что уши покраснели. Какое его дело, кто и как у них в страднице живет! За своими витязями пусть следит, своим пусть приказывает!

— Не ваше это дело, Ставр Немирович. За своими дружинными глядите! — запальчиво ответила ведьма. — У нас, почитай, половину птиц верховых и почтовых хворь дикая сморила. Это ж ваши молодцы живую воду внутрь употребляют, вместо того, чтобы птицам шеи и лапы смачивать. Им же черным по белому в грамотах сопроводительных написали! Вам-то что — птичку ногой отпихнул, бумагу написал, на голубятне волшебной новый крылатый транспорт получил. А тех, кого вы чуть не уморили, лечить-то нам! Ночей не спать, травы настаивать, отвары мешать и знать, что, как поздоровеют, — снова к вам отправлять надобно, чтоб в этот раз вы уж наверняка их угробили!

Зоря неожиданно для себя ничком легла на землю. Как была — в сарафане солнечно-желтом и рубашке белой. Голову с обрыва вниз свесила, на волны уставилась. Подумала — тихое море, очень тихое. Ужель алконосты яйца отложить успели, да и в море сбросили? Тогда седьмицу еще тихо будет, а потом, когда птенцы вылупятся, волны поднимутся выше головы. Не пропустить бы луну, плавать в такие волны пойти! И прыгать с камня того, что над берегом нависает. Потому как, если в воду медленно заходить, волны сильные тебя о камни будут кидать. И синяки потом на ногах останутся.

— Когда ж вы наконец, повзрослеете, Зоряна Ростиславовна? — вздохнуло над ухом.

Ведьма дернулась от неожиданности, ладони скользнули, еще секунда — и полетела бы головой вниз в те самые волны. Душегуб оттащил ведьму от края, прислонил спиной к стволу можжевеловому. Сам рядом сел. Достал табак, в бумажку скрутил, прикурил, затянулся. Не выпуская из пальцев, ткнул Зоре в губы. Та затянулась, вдохнула. Выдохнула. Мужскую руку с сигаретой отвела и мотнула головой упрямо.

— Вот скажите мне, Зоряна Ростиславовна, — неожиданно спокойно спросил душегуб, — почему мы все время ругаемся? Вам что важнее — объяснить мне, какой я ведьмак недалекий, или в войне победить? А она близится. Совсем уж близко, окаянная.

— В войне конечно! — отозвалась Зоря, заговором сводя пятна с сарафана. Хорошая волшба, Олег научил еще давно, еще до сыновей. Чтоб его Зоренька не тратила время на глупости домашние.

— Выиграть войну, да еще моим оружием! — продолжила она вдохновенно. — Это ведь слава великая, Ставр Немирович, это имя в веках, это книги ученые, это…

— Палаты золоченые, — кивнул ведьмак равнодушно. — Понимаю, как не понять.

— Палаты — тоже хорошо, — покладисто кивнула Зоря, почему-то мгновенно перестав на витязя злиться, — но я б лучше в страднице осталась. С такой работой и палаты не нужны.

Душегуб встал, поправил меч, посмотрел на ведьму сверху вниз. Махнул рукой, повернулся и прочь пошел. Зоря пристроила затылок на камень, закрыла глаза. Что за глупости он спрашивает? Конечно, в войне победить! Только война ведь не сразу кончится, так? Года три? Четыре? Лучше бы пять! Что у них там в боях творится будет — не Зорино дело, а страдницы такой ей больше никто не построит. Пока война идет, мудрецов ученых золотом осыпают, уважают, слушают, ни в чем не отказывают. Они в терему страдном такое оружие придумывают, такие лечебные отвары варят! Что те стрелы, которые этот душегуб хочет! Есть ведь еще и такие, что на сотни отравленных иголок разлетаются в воздухе! Есть маленький мешочек, коль его открыть правильно с заговором верным, то ветер горчичный завесой станет, а сотня недругов сляжет. Будут глаза руками терзать, вдохнуть не смогут. И Олег Бориславович со своими лекарскими порошками и отварами как начал работать в полную силу, так любо-дорого! Утром воз бутылей отгрузили с настойкой, которой повязку пропитать — так рана не гноится и огнем не горит.

Только на все это золото нужно. И условия. И люди обученные. И пока сторона родная к войне готовится и воюет, все это Зоря получит. А как война закончится — эти душегубы страдницу по ниточке разберут, а мужи государственные снова затянут любимую песню о том, что денег нет на исследования. Помнит она такое, не раз и не два уже было.

Зоряна возвращалась в терем лабораторный и думала, что, наверное, слишком мало ягоды ландыша протомила на огненной воде. Или, наоборот, слишком долго держала. Может, листья вместо ягод лучше будут? И чемерицу покрошить покрупнее. Черную или белую? Наискось порезать ту, которую утром рвали?

— Хл-у-у-у-х-пос-с-сти, снов-фа хлух-х-хпости говор-р-р-и-и-и-ли? — ворчливо пробуркотело слева от неё. Зоря, не останавливаясь, протянула руку, и с дерева спланировал огромный серый попугай. Скосил голубой глаз, потянул клювом светлые Зорины волосы:

— Кос-с-су з-жаплет-ти, кош-ж-ж-шма-а-ар Леш-ш-ч-а-шаковский! Нед-т-т-о-о-о-остойно выгля-адишь-диж-ж-жь!

— А веду себя и того хуже, — хмыкнула Зоря, пытаясь вспомнить, где ленты бросила. — Не помнишь, есть у нас дурман-цветок?

Попугай скривился совсем по-человечьи:

— Р-р-р-а-адожть моя, напей-й-й-ся луч-ч-ж-ж-ше! — срежетнул клювом, царапнул ведьму по руке.

Воробей был подарком Олега Бориславовича. То ли пять лет они уже тогда были женаты, то ли шесть, Зоря точно не помнила. И что за странная птичка ей досталась, толком не понимала. Когда пнем притворяется, трухлявым и дурным, когда рецепт пряного вина оттарабанит наизусть, и всегда скажет, какой сарафан или платье надеть. О травах и ягодах знает все, как книга из библиотеки княжей. Иной раз днями молчит, а то — ворчит без остановки. В терем этот тайный попугая забрать труда не составило, Зимин просто отмахнулся: делайте, как хотите, а если птица начнет языком трепать — откручу ей голову, делов-то. Воробей с тех пор душегубов недолюбливал, прямо как Зоря.

Попугай с плеча сорвался, на дерево перепорхнул, в ветках спрятался. Ему не нравилось в страдном тереме, разве что зимой там в теплице грелся. Зоря привычно нашла лаз в ветвях, причудливо переплетенных в защитной ограде круг поляны, скользнула сквозь защитную волшбу, прошла мимо зевающих душегубов, которые входы и выходы стерегли. Улыбнулась, глядя, как над поляной кружат обученные на охрану соколы и пошла в свою светлицу.

По пути мимо горницы, где сослуживцы обычно обедали, да им с Олегом Бориславовичем косточки перемывали приостановилась. Прислушалась — усмехнулась: сколько времени прошло, а ничего нового не придумали. И злобная она, и коварная, и придирается ко всем по пустякам, а супруг ее зато — святой человек, милый, добрый, ласковый. Как удалось его окрутить, под каким зельем волхв Лешак на ней женился, да еще и к работе подпустил — тайна страшная.

Зоря все это слышала с той минуты, когда к ней Олег Бориславович посватался. Она в его лекарской избе ноги обожженные лечила — потраву свою в очередной раз сварила неудачно. Постоянно у нее что-то не складывалось — то ноги опечет, то руки подпалит, то волосы подожжет. А после свадьбы чуть терем Лешака из-за нее не сгорел. Олег тогда едва с огнем совладал. Глянул на молодую жену, по уши в саже, в бороду усмехнулся. Велел ей заговор выучить и придумать, чем такое пламя высокое сбить можно. И в доме больше не варить отраву эту ее любимую, на то страдницы есть.

Зоря зашла в страдницу, горделиво улыбнулась, глядя на пламя, что полыхало под всеми пробирками. И нечего Ставру Немировичу кривиться, он и его молодцы тут живут как у Сварога за пазухой. Подумаешь, стрел подождать придется!

— Пурпур, Зорюш, — услышала ведьма и повернулась на голос мужа. Легко повернулась, легко улыбнулась, неслышно подошла и рядом стала. Потянулась его по волосам погладить, да вовремя руку отдернула — Олег не любит.

— Пятая проба? Седьмая? — деловито спросила Зоря, мгновенно забывая про невыносимого душегуба. Глянула на мужа, улыбнулась. Олег Бориславович был мужчина видный — высокий, сероглазый, светловолосый. Тяжеловат, сутуловат, но годы ведь уже. Да и где тебе стройности набраться, если весь день сиднем сидишь, глаза над каплями да формулами ломаешь? Но все равно хорош. И голос шелковый. И разум, разум главное! Ни с кем Зоре так легко работать не было, как с мужем.

И все же странно. Она была уверена, что Олегов отвар после пятой пробы медью покроется. Почему пурпур-то?

— Чем нагревал? Пламенем Горыныча? Огнем из печи Остромировны? Лучиной?

— Слишком горячо, ужасно горько, чересчур неточно, — не отрываясь от разнокрасных сполохов за стеклом, ответил Олег. — Я твои камыши маслом залил и солнцем через стекло двояковыгнутое подпаливал.

— Снова без хлеба останемся? Я из них хотела муки намолоть, плохо последнее время с зерном-то, — Зоря щелкнула ногтем по склянке, пурпур в ней тут же вспенился, окрасился ржавчиной. — Перекипятил или хинина перелил? Я на хинин ставлю.

— А я на зерно маковое, — потер переносицу главный волхв великокняжеской столицы. Протянул не глядя руку из-за спины, Зоря ухватила и сама же и разбила. Спросила весело:

— На что в этот раз спорить станем?

— На интерес?

— Олег, ну кто на интерес спорит! На желание!

— Ни за что. Прошлый раз ты желала чтобы я с Огнеславом Годиновичем про его жену разговоры заводил. Нет, ладо моё, ты у нас здесь главная, тебе и вопросы насущные решать.

Зоряна вздохнула. Спорт она тот выиграла, а разговаривать Олег с сослуживцем наотрез отказался, ей велел. Хотя этот Огнеслав у него в прямом подчинении, Лешака уважает и послушал бы его. Всего и дело было — велеть, чтобы молодая жена этого Годиновича перестала в страдницу детей своих таскать. А то чуть не воет каждый раз: как мало ты дома бываешь, как редко мы тебя видим, смотри, батюшка, какой у сыночка зубик, гляди, какие у доченьки волосики! Угораздило же этого Огнеслава бес знает на ком жениться, девица его простых вещей не понимает. Зоря ему тогда так и объяснила — женится на своих нужно, тогда и толк появится. И сказала унять капризницу его, работать мешает. И детей велела сюда не таскать, не дело это. Вот они с Олегом мальчиков своих вовсе на учебу отправили. Да, скучают, да, за два года всего-то раз удалось повидаться. Но так куда больше пользы всем будет. И для детей, а главное — для работы! Да какая разница, малые дети или взрослые! Ученье в любом возрасте хорошо! И как ваша жена вообще мимо душегубов проходит, что они клянутся потом, будто ничего не видели? Волшбе какой особой научили? Так запрещено это, лучше меня знаете!

В общем, Огнеслав Миронович Зорю и раньше недолюбливал, а после того разговора вовсе девятой дорогой обходил.

— Зоря! Волбшу охранную проверила? — чуть повысил голос Олег Бориславович, чтобы до любимой жены докричаться.

— Угу, — кивнула та, что-то высчитывая на бумаге и одновременно обгрызая уже третье гусиное перо.

— Везде? Печи, двери, стены?

— Угу.

— Зверей проведала? Траву, цветы полила? Землю подкормила?

— Угу, — Зоря выплюнула перья и вспомнила, что ела-то она, кажется, вчера еще. Может, потому так сложно сосредоточиться? Что муж говорил, Зоряна Ростиславовна уже не слушала, у нее свои пробирки и бутыльки на уме были. С утра решить не могла, взять вех или болеголов для той капли, что под лунным светом стояла.

— Наперстянку попробуй, — сказал Олег за спиной уже обычным голосом.

Зоря даже не удивилась, откуда он знает, о чем она думает. Он всегда знал то, если речь о науке велась. И плохого не советовал. Значит, наперстянка.

Муж у нее за спиной напевать принялся. Задумался, стало быть, а коль так — молчать надобно. Ведьма потянулась к засушенным розовым колокольчикам. Когда совсем маленькой была, такие себе на пальцы надевала, как колпаки выходили.

Сколько Зоря себя помнила, столько она о ядах и думала. Видать, норов ядовитый боги дали. А может — это она сама. От вредности. С детства ведь вся жизнь была расписана: девица, старшая — так за братьями присматривай, гостей привечай, на пирах пляши, замуж выходи. Приданое тебе — тридцать три сундука, терем хрустальный, алконосты в саду кипарисовом, золото, серебро, самоцветы. Какие книжки? Что за наука? Зачем мудрецы и волхвы заморские? Девица ты, Зоряна, девица. Не берут девиц в науку. Везде берут, а туда — зась.

Матушка померла рано, а батюшка руками разводил — что за глупости, дочь любимая? Семья богата немеряно, дело судостроительное Ростислав Ольховский унаследовал, выгоду приумножил и сыновьям передаст. А дочка наказание какое-то, то молочай с чистотелом мешает, то поджигает что-то, то замораживает. Косы всегда растрепаны, пальцы вечно в пятнах, смотрит на тебя, будто не видит и пришептывает. Хорошо хоть сыновья младшие, молодцы надежные да разумные.

За спиной пение стихло, снова голос чуть покрикивать начал.

— Зоря! Волбшу охранную проверила?

— Угу.

— Везде? Печи, двери, стены?

— Угу.

— Зверей проведала? Цветы, трава?

— Угу.

Будто бы Олег про это уже спрашивал? Он забыл или она забыла? Да что это с ней — Олег ведь всегда переспрашивает про охрану эту чертову. Волшба не столько сложная, сколько нудная. Каждое утро, в обед, да еще и вечером ходи и бормочи. И все заговаривать нужно — стены, двери, потолок, пол, сундуки, спиртовки, даже палочки, которыми отвары перемешивать! А как нужно выйти, зайти, открыть, взять — бормочи по новой. Времени занимает пропасть. И почему-то всё это тоже Зоря накладывает, Олег попросил. Пусть бы кто другой пошептал, а то Зоряна озверела уже, право слово! Она не спала последние три ночи, на бодрящей настойке мужниной перебивалась. Олег, правда, велел не пить больше двух дней, но подумаешь! Что случиться может? С ней, которая на себе все яды уже перепробовала?

Никакой живности Зоря никогда свою потраву не давала. Во-первых, мерзко это, ведь не знает мышь полевая, чем ей зерно присыпали. Во-вторых, бессмысленно. Если Зоря сама свой яд примет, она сама и поймет, как действует, чего нужно добавить, что убавить, как уравновесить. А мышь ей что скажет? Или, кот, к примеру? Неволшебные говорить не умеют, волшебные перепугаются, когда узнают, что отравы откушали. Нет уж, самой надежнее. И интереснее. Это как на коне без седла через ограду сигать. Или на рассвете, когда дымно еще над морем, с высоченной горы в воду прыгать. Ничего страшного в том нет, когда умеючи. Потому как рядом с любой потравой у Зори всегда противоядие варилось.

— Зоря!

— Да проверила я охранную, проверила! — не выдержала ведьма, отмахиваясь от мужа. — Сколько можно эти вопросы задавать, в самом деле? Что вы от меня вечно хотите чего-то: то стрелы не такие, то двери не эдакие, то стою не так, то свищу не в такт! Пять минут дай, чтоб я отвар свой доварила, наконец! И будут тебе стрелы! То есть, двери!

Лешак расхохотался и встал, тесьмой собирая светлые волосы в низкий хвост.

— Я хотел тебе сказать, что наперстянку бы сюда не сушеную, а свежую. Ты ведь сушеную уже пробовала, не помнишь разве?

Зоря попыталась вспомнить, не смогла. Снова пальцы терзать начала. Олег усмехнулся, подошел, накрыл горячими руками ее вечно ледяные ладони.

— Кольца тебе куплю, Зорюша. Чтоб, когда нервничала или злилась, не руки дергала, а перстни с каждого пальца снимала, кругом раскладывала и обратно натягивала. Так и думается лучше, и успокаиваешься быстрее. Ты какие хочешь?

— Серебряные, — улыбнулась ведьма, — широкие, узкие, витые, узорные, с камешками и с чеканкой. Только чтобы все серебряные были.

— Значит, будут серебряные, — кивнул Лешак, задумчиво на пробирки глядя. — Соображу, как сюда доставить, чтобы ты выбрала. Почему она пузырями пошла, как думаешь?

— Зоряна Ростиславовна! — влетела к ним новая лабораторная чернавка. — Где слезы седой белки? Где дуропьян? Куда перепрятали, Изяслав Володарович недоволен.

— А когда это Изяслав Володарович бывал доволен? — зевнула Зоря, отправляя зелье свое в дивный огненный шкаф и прикрывая дверцу. — Никуда я ничего не прятала. Третий сундук справа, железом окованный. Второй слева, но в другой горнице. Идем, покажу.

Через час ведьма привычно держала руками раскалывающуюся голову. Да если б она только знала, что главной в страдном терему быть — это значит склоки решать, а не зельями заниматься! Только Олег за нее и радовался, остальные — все, с кем работает, все! — ядом с утра до вечера плюются, оговаривают перед Зиминым, весточки ему неподписанные шлют: о том, как Зоряна плохо работает да себе чужие заслуги присваивает. Она знает — душегуб ей письма те показывал.

Да и бес с тем, что пишут, ученые мужи — те еще лучики солнечные. Лишь бы работали хорошо!

Как обычно Лешак, на недовольных рявкнула, напомнила, что она как-никак главная, всех по страдницам разогнала, пущай работают! Краем глаза увидала, как то божедурье с детьми снова в терем пролезла, но рукой махнула, сил уже не было. Пусть Огнеслав Миронович сам со своей женой разбирается. Главное, чтоб стрелы вовремя доволшебничал. А она, Зоря, за наперстянкой пойдет. Свежей. Розовой. Кажется, видела ее на полянке недалече.

По-хорошему, конечно, нужно было чернавку за цветами отправить. Но это ж снова объяснять, рассказывать, показывать. Олег Бориславович все время пенял: учить, учить помощников надобно, как я тебя учил. А Зоря всегда чуть, да обижалась. Ну вот еще! Он-то ее учил, умницу-разумницу. Ему в разы проще было. А ей кого отдает в обучение? Глупые, ленивые, нерадивые, ученых книг не читают, то и дело волхвам ресничками машут, губки надувают, замуж выйти мечтают. Нет, она Зоря, ни разу такой не была. Как сравнивать-то можно?

Зоряна отошла от страдного терема уже прилично, высматривала лаз в ветвях круг поляны, как за спиной у нее грохнуло, будто валун громадный на землю с приличной высоты упал. Уши заложило, к земле пригнуло. и земля под босыми ступнями задрожала мерзко. А когда ведьма обернулась, то увидела, что терем весь пылает ярко-белым пламенем. Она знала этот огонь. Им руки обпекала, им ноги обжигала. Не раз и не два. Только сейчас он какой-то другой был. Тот, прежний, вспыхивал то ярче, то тише, горел, шипел, пригибался. Тот, прежний, погасить было можно. Этот стеной встал. Ровный, дикий, словно водопад огненный. За минуту без звука терем сожрал. И в воздухе растаял. А Зоря все стояла, шевельнуться не могла.

Зоряна вино свое допила, на часы посмотрела. Сколько она тут сидит, молчит и себя, драгоценную, жалеет? Всего полчаса будет? На девчонок взгляд перевела, с Ясиными настороженными глазами столкнулась. Полянская подбородком дернула, дескать, что, радость моя? Не дождалась ответа, глаза в ступку с вином спрятала. Громыка медовуху хлестал из фляжки, которую в куртке вечно таскал. Махнул Решетовской — налить? Та подумала, носом повертела, кивнула. Яська перелила себе Огнянины остатки вина, потом Любомировские. Рожицу страшную скорчила. Открыла рот, явно, дабы колкость какую-то сказать. Закрыла. Потерла лоб, махнула рукой, выпалила деланно-весело:

— И бес с вами, значит, мне больше достанется! Только домой отведете, а то ноги заплетаются, — и снова на Зорю глаза скосила.

— На руках отнесу, — насмешливо протянул Любомир.

— Попробуй только! Гордость мужскую отобью, что ты по недоразумению главной у себя считаешь, — в миг озлела вечно добрая Ясенька.

— За правду, вишня моя злопамятная, за правду всегда люди страдают, — с такой горькой печалью уронил Громыка, что старшая ведьма не выдержала — усмехнулась.

Прав этот душегуб холерный, сто раз прав. Зоря, когда варить отказывалась, конечно же, покалечить кого боялась. Но еще больше — Ясю потерять боялась. Почему — сама не ведала, но боялась еще даже до того, как о приговоре ее от Громыки узнала.

Она ведь и сейчас чуть не рогами упирается, варить не хочет. Не сварит — Яся с ней останется. И те годы, что Зоряне за смерти людские насчитали, они жить будут как раньше. И пусть не правильно это, не честно даже. Но у нее ближе Яси никого нет, а коль рыжую оправдают, они и не увидятся больше. Двадцать лет не увидятся.

Лешак стиснула зубы, представив, как жить эти двадцать лет станет. Она ведь и так себя переломала из-за Мирослава с его любовью молчаливой, а потом и скорым сватовством. Не нравился он ей, чего уж тут. И упорство это его каменное, рогатое, и королобость, и молчание. Да, золотой души ведьмак, но Ясну и не понимает, и не знает толком, да и не хочет знать. Хотя любит, конечно, это и слепой увидит. Пусть не совсем так, как им обоим нужно, но любит искренне. Смирилась с этим душегубом Зоряна лишь потому, что на глазах Мирослав все время был. А куда ему еще деваться, если с осужденной связался? Как псу верному — на полу пристроиться. И тут прав Громыка.

Зоря глянула на Полянскую, слезы сморгнула. Тварюка ты последняя, Зоряна Ростиславовна. Пусть подруга любимая в каземате до конца жизни остается, ночами под кровать закатывается, комендантский час блюдет, пусть ее без волшбы ломает, главное, чтоб тебе одиноко не было. И вообще, ничему ты у жизни не учишься. Ведь сколько времени прошло-то? Два, три года? И снова ты все там же. Папоротник тебе достали, мечту посулили, и ты варить тут же согласилась. Да где? В клубе, где и взрослых, и детей битком каждый день. А если бы снова полыхнуло к бесам — об том не подумала. Так и этого тебе мало оказалось. Решила, что поняла, где стратила, тут же проверять кинулась. Ночью. В коммуналке. Сгорел амбар — гори и терем. А заодно и все, кто рядом с тобой рискнул остаться.

Лешак встала, взяла с пола бутылку, допила из горлышка. Убрала волосы за уши. Сняла кольца, полукругом на стол выложила. Ясну обняла, в висок поцеловала, из рук выпустила. Посмотрела на Любомира. Сказала очень спокойно и очень медленно:

— В клубе этом чтобы никого не было. Вообще никого, кроме нас с тобой. Девчонки — всегда дома, когда работать станем. Варить будем много и быстро, сообрази, как с твой горной весточками обмениваться побыстрее. Ей вели сына из дому увезти и приставь кого-нибудь верного да с мозгами, чтобы вовремя ноги-руки водой полил, если понадобится. Проводи девчонок и возвращайся. Живой воды мне оставь, в себя прийти.

Громыка кивнул, потер подбородок, удивившись, откуда такое спокойствие снежно-каменное. И голос у ведьмы теперь на те снежки стал похож, которые они в войну вместо воды жевали. Зубы сводило, губы трескались, горло болело, а пока весь не понадкусываешь — не бросишь. Потянул девчонок к дверям. Подумал, что Сейку-то найдет, куда вывезти, а вот как с Володей как связываться?

— Огняна! — окликнула Зоря Решетовскую.

Душегубка повернулась, поежилась — такой острый и жесткий взгляд был у старшей ведьмы. Та ногтями в ладони свои вцепилась, чуть не всхлипнула, но сдержалась. Взрослеть пора, Зоряна Ростиславовна. Взрослеть. Негоже жизнью играть, чтоб лихость показать свою. Ни своей, ни чужой играть больше не смей. Куклу себе купи, коль скучно станет.

— Передай княжичу своему, что третье мое желание — не его забота. Не стану пить воду мертвую. Ни в темную, ни в светлую, ни с поцелуями, ни без. Потом подумаю, как мою настойку проверить. Коль живыми останемся.