Глава 21. Подвал

Громыка отволок Зоряну в лабораторный подвал рано утром, когда Огняна с Ясной еще спали. Наорал, объяснил, усадил за стол, выставил перед Зорей батарею колбочек, бутылочек, коробочек, мешочков и снова наорал. Лешак прищурилась, зевнула, кивнула, скрестила руки на груди и замолчала наглухо. Громыка закатил глаза и поклялся, когда все закончится, утопить паршивку.

Зоряну не брало ничего: ни угрозы, ни уговоры, ни доброе да ласковое слово, ни шантаж, и душегуб уже почти всерьез задумывался о пытках.

Любомир Волкович Громыка, выросший с шестью сестрами, из которых трое были старше него, и трое — младше, о ведьмах знал всё, что вообще может знать ведьмак. В его жизни не встретилось ещё ни одной, к которой он в конце концов не нашел бы подход. Девицы изредка могли его не любить, вот Полянская тому свежий пример, но найти общий язык он умудрялся со всеми.

Кроме Лешак.

Кроме учёной, мавки её раздери, ведьмы!

По мнению наставника, у Лешак напрочь отсутствовали совесть, честь, ответственность и чувство самосохранения. Всё это разом заменял сейчас упрямый и непобедимый ум, о который он здорово рисковал обломать зубы. Черт с ними, с зубами, но ведь целый волшебный мир Зоряна Ростиславовна готова пустить русалкам под хвост, лишь бы никому самолично не навредить. Лишь бы чистенькой остаться!

Любомир зверел на глазах и всё больше походил на разбойника с большой дороги. По-хорошему, дабы добиться своего, следовало всё ей рассказать. Про Правь, Путяту, Игоря, полки, игры в перевороты и сами перевороты, про план Елисеев, в конце концов. Только это означало, что он подставит и её саму, и девок, и Елисея, и план, и весь мир волшебный к чертям. Потому как нельзя знания такие давать в руки ведьме, которая за себя постоять не может. Тем более ведьме, которая язык за зубами особо не держит. Да если и держит — они живут в коммуналке! В каземате, в который без проблем пробрался лазутчик Путяты, откуда её запросто могут похитить. Её могут пытать, могут шантажировать, по-настоящему шантажировать детьми, и всё она выдаст. Как миленькая выдаст! Она не Огняна, ткнуть эту белокудрую раскаленной булавой — все расскажет.

Хорошенько подумав, Любомир не стал говорить Зоряне Ростиславовне, что за сыновьями её ещё со вечера неотступно его посыльные следуют, незримые да умелые. Грубый, жестокий шантаж с участием младших Лешаков он оставил напоследок. Не хотелось опускаться, и обижать ведьму не хотелось, да и Елисей не одобрит. Но Зоряна допекала его знатно. Он вот-вот готов был сдаться и прижать её детишками. Всё-таки на кону стояло слишком много, а она — чертовка — делала вид, что этого не видит и не понимает.

Когда через час в подвал ворвались Огня с Ясей, картина их очам предстала дивная. Старшая ведьма, завернувшись в плед, сидела на диване и методично швыряла о стену колбочки. За ее спиной веселыми синими огоньками подмигивали разожженные спиртовки. Любомир примостился на безопасном расстоянии, держал в зубах натянутый кожаный ремень, о который ловко точил крохотные ножи, иглы, крючки, загогулины и скальпели, которые приволок по требованию Зоряны Ростиславовны ещё вчера. Выглядел он так, будто крючки эти метать собрался, и не иначе как в саму ученую ведьму. В воздухе пахло чем-то резко-горьким, пряно-сладким и было трудно дышать.

Воевода поднял на вошедших злые глаза, тяжело вздохнул и кивком головы велел устроиться где подальше от склянок, то и дело врезающихся в стену. Решетовская села рядом с наставником, скальпель взяла. Остроту не попробовала — не решилась со своей неловкостью. Положила. Вынула из зубов Любомира край кожаного ремня, о который он доводил скальпель, натянула, дабы воеводе удобно было. Яся, наоборот, отошла от них в дальний угол, устроилась вроде бы удобно, но присела так, чтоб в любой момент можно было сорваться с места.

Зоря, переставшая громить лабораторную посуду, на девок своих поглядела глазами непонятными, на стол, без склянок осиротевший, села. Встала. Принесла с дивана плед. Постелила. Села. Встала. Перестелила. Снова села. Она была странная — не нервная, не злая, не веселая. Словно не здесь склянки громила, а где-то далеко работала. Во всяком случае, пальцы у нее то и дело сами собой так двигались, будто травы свои намешивала. Но Лешак, похоже, этого не понимала.

— Повторяю для тех, кто вырос в лесу и учился с белками, — без выражения заговорила Зоряна, по всей видимости, не в первый раз, — это весьма опасная потрава. Рука у меня на полволосины дрогнет, глаз дернется, просчитаю не так, капля рядом упадет, пар вдохнете — все ляжете ровнехонько. На тебя да дружков твоих мне безразлично, душегуб бесноватый. Что совой об сосну, что сосной об сову. А девок не дам.

— Вот и славненько! — оскалился по-волчьи Любомир. — Вот и порядок. Девки домой, а я тебе помогаю.

— И чем ты мне поможешь? — с выражением всемирного презрения спросила Зоря.

— Ты, правда, полагаешь, что я хуже справлюсь, чем моя бывшая юнка? — удивился он и на Огняну поглядел. Они оба не были большими знатоками во всяческих зельях.

Душегубка в ответ лишь плечами пожала — с чего бы ему не сдюжить? Для неё Любомир Волкович, славный воевода и хитроумный наставник, всегда был величиной недосягаемой. Так всегда бывает, когда кто-то учит тебя с малолетства. Всё снизу вверх глядишь, буде уже и перерос. И тот факт, что Громыка давно её считает равной себе, всё ещё поражал Огняну неимоверно.

Зоряна внимательно посмотрела на Огню, кивнула очень серьезно и еще серьезнее ответила:

— О чем речь, воевода прославленный, у тебя легко получится! Вот примерно, как ежели поставить меня в поле, а вокруг бой гремит. Решетовская мне и арбалет даст, и меч, она девчонка добрая. А я, ж, понятное дело, не подведу, пойму с полуслова, прикрою с полувздоха, всю дружину вашу моими дивными ратными талантами не загублю. Полезна я вам буду — зашибись.

— А чем ты думала, когда Елисею Ивановичу согласие давала? — прошипел Любомир, скальпель отбросив и ремень отпустив так, что Огня едва не потеряла равновесие. — Девок пришибить боишься — не будет здесь девок, в пяти верстах не будет. Я буду, тебе меня не жаль. Захочешь — в этом всём доме культуры ни души не будет. Не нужна тебе помощь — сама сиди и работай! Или все девки учёные сдаются после того, как намешают чего-то на глаз в кофейнике во втором часу ночи?

Старшая ведьма очень скромно опустила глаза и еще скромнее сложила руки. Заговорила кротко, ресницами захлопала как девица на выданье.

— Каюсь, Любомир Волкович, каюсь. Ошиблась тогда с Елисеем Ивановичем. Зря согласилась. Княжичу вашему грамоту хоть сейчас нарисую с извинениями моими скорбными. Слезами омою, волосами оботру. Коль мало будет — челом все пороги в каземате отобью. Подумалось тогда, что права я, да вот сейчас вижу — ошиблась.

Лешак подтянула на стол ноги, достала из кармана рубашки ручку, начала рисовать на джинсовом колене лохматую веточку. Любомир скрипнул зубами, взял ремень и еще быстрее принялся тереть острый тонкий скальпель, дабы ничего Зоряне не сказать и пуще того — не сделать. Огняна волосы со лба за ухо заправила, перевела глаза на Ясну. Та уже в другом углу стояла, к подруге чуть ближе. И неотрывно на губы Зорины смотрела. Решетовская тоже взгляд кинула — губы у старшей дрожали.

— Гордыня обуяла страшная, вот и решила, что получится, ведь я ж умница—разумница, — так же смирно-кротко продолжала Зоря, глядя сквозь стену и пальцами в воздухе воображаемые зелья свои перемешивая. — Осерчает княжич, ясное дело. Но уповать стану, что все же поймет. Он ведь и сам давеча за Огнюшку жизнью и своей рисковал, и ее, да и нашими заодно, потому как переоценил свои возможности.

Громыка молчал и усердно тёр скальпель. Лешак улыбнулась невыносимо сладко, пригладила волосы и медово-ласково протянула:

— А как и когда девки ученые сдаются, мил душегуб, в два часа ночи или поутру, я знать не знаю и ведать не ведаю. Это ты знать должен!

— Дура! — плюнул Любомир, от злости разрезав скальпелем ремень. — Как есть дура! На войну братоубийственную согласна, лишь бы ручки свои хорошенькие не замарать! Подругу свою сердечную до смерти в каземате при себе держать будешь, а молодец её как пёс цепной на матрасике рядом — и всё, лишь бы мозгами своими золотыми не пораскинуть! Да помолчи ты уже, слышать тебя не желаю!

Огняна возмущенно вскинула руку в жесте, в уставе душегубском не писанном, но обозначавшим крепкое ругательство. Яся меж тем перетекла в третий угол, намеренно закрыла спиной горящие спиртовки, ни звука не проронила, прищурилась разве что выжидательно, подобралась.

Любомир вздохнул, раздраженно сделал Решетовской в ответ знак рукой вправо-влево — не вмешивайся. Решетовская кивнула, но видно было, что невмоготу ей приложить любимого наставника чем-то тяжелым по головушке. Ведьмак ещё раз посмотрел на Зоряну. Та пальцы за спиной сцепила, губы прикусила, бровь подняла. И по ее лицу Любомир понял — не выиграет он без козырей.

Козырей у воеводы было два — сыновья и Полянская. Что быстрее будет, надёжнее? Сыновьями, коль верить вчерашним Зориным словам, ей уже не раз и не два угрожали, а если угрожали, значит, кошмар этот ученый к тому подготовлен. А вот про рыжую да историю её она знать не знает, если думает, что душегуб рассыпается в пустых обещаниях вызволить Полянскую. А коль не знает, может, и есть возможность взять Зоряну Ростиславовну за горло.

Он, конечно, Соколовичу слово дал молчать, но Громыка главное в любой задаче видел хорошо. И сейчас, когда на весах свобода да жизнь птичкиной драгоценной Ясеньки легла на одну сторону, а тайна про плен его да выкуп — на другую, то первая чаша перевешивала. Разберется Любомир потом с Мирославом, сейчас дела поважнее есть. Например, чтоб рыжая ему глаза не выцарапала и чтобы Лешак наконец-то перестала из себя летавицу изображать. Хотя, чего уж там, с настоящими летавицами куда проще было!

На Полянскую, что пошла гасить спиртовки, душегуб не глянул. Вперился в Зорины глаза, ставшие черно-синими, как море у берега в непогоду. И заговорил размеренно, даже немного устало:

— Послушай, солнышко наше учёное. Что Елисей Иванович Огняну спасает — то и вправду его дело. Из-за него она здесь, ему и тащить. Я волен помогать, ты вольна на неё наплевать. Что для того ему нужно войну остановить — то тоже не твоя беда, понимаю. Тебе здесь долго куковать, за это время уляжется всё в мире волшебном, пусть там хоть поубиваем мы друг друга и чудным образом деточек твоих не заденем. Но только от тебя сейчас зависит, выйдет ли твоя Ясенька из каземата вашего расчудесного. Потому как приговор неправый не только у осужденной Решетовской, а ещё и у осужденной Полянской. Справится Елисей — обеих вытащить сумеем. Поможешь — она свободной станет. Мало того, уважаемой. Когда про ее подвиги в войну хоть одному дружиннику шепнуть, очередь выстроится Ясне Владимировне косы целовать и за родных, из плена вызволенных, благодарить.

Зоряна с Огней уставились на Громыку недоуменно. Полянская швырнула на пол стакан, которым гасила огни спиртовок. Зарычала так, что синяки у нее на лице побагровели:

— Не лезь, куда не просят, Любомир Волкович, а то сама тебя отравлю и возьму недорого! Откуда ты вообще на нашу голову взялся, жили себе спокойно! Зоря, не слушай его! — рванулась она к подруге.

Душегуб легко поймал Ясю за пояс, оттолкнул в сторону, пожал плечами и глянул, словно та была неразумным младенцем.

— Думаешь, тайна страшная, что ты за птичку свою тут отдыхаешь? — ухмыльнулся он зло и на старшую ведьму глаза скосил. — Что ты его, до полусмерти запытанного, из-под петли вынула ценой судьбинушки своей несчастливой? — Любомир ладонью подбородок потёр. — Елисей победит — дело твое пересмотрим, наставника твоего, гада подлого, повесим к лешим, не отвертится.

В ту же минуту в душегуба полетел стул. Кидала Полянская неумело, да еще и руки дрожали, потому почти не попала в него и почти попала в сидящую рядом с наставником Огняну. Воевода вмиг вскочил, мебель поймал и на пол поставил. Огня поднялась следом, Зоря со стола спрыгнула. Рыжая тряслась как в падучей, вытирала злые слезы и шипела в ответ не хуже аспида:

— И Мир знает? Знает, да? Разболтал ему, божедурье неугомонное? Ну что тебе неймется, что ты лезешь, куда не просят?

Любомир Волкович улыбнулся нехорошо, безжалостно, на изменившуюся в лице Зоряну поглядел внимательно, к рыжей ведьме обернулся.

— Лезу я, Ясна Владимировна, исключительно туда, куда меня просят. Молодец твой велел разузнать, как тебя, красотку, вызволить. Ему, ж понятное дело, исключительно в радость, что его ненаглядная под тюремной койкой ночует и за соседскими котами убирает. Это для тебя, ласточка моя, Мирослав Игоревич сейчас ковриком под ноги нужным людям стелется в Тридевятом. За веретенце то бесово. Не для Елисея — за тебя, милая. А вот подруга любимая — гляди, кочевряжится. Ручки свои беленькие бережет, страхи-ужасы свои лелеет. Что ж ты так? — Любомир вдруг повернулся к Зоре с последним вопросом.

Старшая ведьма зажала себе рот ладонями и сползла на пол, не отрывая глаза от Яси.

— Рыжая, значит, тебя в мешке каменном у ночниц отбила, — беспощадно и зло продолжал Любомир, хотя Огня в его плечо вцепилась со всей силы, остановить пытаясь, — а ты…

Зоряна выглядела так, будто это её сейчас под Трибунал ни за что повели, а не Ясну с Огняной. Огня на неё глянула остро, головой мотнула, у Любомира Волковича перед лицом стала, посмотрела осуждающе, с вызовом. Остановись, мол, не перегни. Ясна отмерла и тоже к Громыке бросилась — не иначе, всё-таки глаза выцарапывать. Любомир перехватил своими длинными руками обеих ведьм за локти, дернул, повернул и одним движением вытолкнул за дверь со словами:

— Погуляйте, дайте взрослым поговорить нормально!

Грохнул засовом со своей стороны, и девчонки, глянув, друг на друга дикими глазами, опустились на пол — обеих разом подвели ноги.

— Ты ж его пристрелишь? — резко повернулась к Огне Яся.

— Елисей огорчится, — неопределённо вздохнула та, глянув на рыжую цепким прищуром.

Ясна Владимировна Полянская только что на её глазах из презренной предательницы превратилась в героя.

Не сказать, чтобы это превращение стало для Огняны потрясением. В конце концов, Елисей ещё три месяца назад сказал, что не всё так однозначно с приговорами её товарок по каземату. Но предатель — это предатель. Самое страшное преступление для душегуба, непростительное. И первое время, глядя на непонятную, странную во всех отношениях Ясну, Решетовская то и дело ловила себя на мысли: предавала или нет? От ответа на это вопрос зависело многое и не зависело ровным счетом ничего.

В какой-то момент Огня к возможным преступлениям своих соседок привыкла. Ясна и Зоряна, с которыми ей приходилось делить свою жизнь, теперь существовали как-то отдельно от детоубийцы Лешак и предательницы Полянской. Их прозябание в каземате было полно бесконечных трудностей, проблем и происшествий, за которыми совершенно меркли и даже забывались страшные обвинения.

Огня могла понять детоубийцу. Не сразу, конечно. Но могла. Не она ли сама отправила к Пряхе собственную сестру, Ладу? В жизни бывает всякое. Случается.

Но предательство? Не случайное, не по незнанию или слабости. Намеренное, тонкое, продуманное. На рудниках, где Решетовская год перед приговором гнула спину, о Полянской говорили. Много, с удовольствием и злорадством. Мол, и всю войну, и кучу народу, и вообще. Не так уж много предателей осудили в волшебном мире, чтобы такую большую да яркую пташку Огня не запомнила. Она уже тогда предательницу эту вместе с другими ратными преступниками ненавидела.

А реальная Полянская на предательницу похожа не была. И Мирослав любил её так, что в каземате их унылом светлело. И хоть за три месяца Яся не стала Огняне ни на маковое зёрнышко понятнее, но ближе, роднее — стала. И то обстоятельство, что рыжая могла оказаться виновной ровно с таким же успехом, как и невиноватой, до чертей тяготило прямолинейную душегубку, которую научили, что доказанное предательство карается смертью.

И вот теперь, когда Любомир рассказал пусть не всё, но уж точно всё, что нужно, а Яся рот ему для чего-то затыкала, Огня почувствовала облегчение такой силы, что невольно выдохнула. Она не предательница. Её можно — точно можно! — признавать своей.

Как давно хотелось.

Огняна посмотрела на Ясну открытым, честным взглядом и улыбнулась. Полянская тут же покраснела, резко отвернулась и с трудом поднялась. Затарабанила в дверь кулаками. Решетовская поднялась следом, отступила на шаг, скрестила руки на груди и многозначительно подняла брови. Ясна продолжала стучать.

— Я сказал: гуляй, рыжая! — рявкнул из-за двери Любомир Волкович.

Яся сквозь зубы выругалась, еще раз от души долбанула кулаком и принялась бесшумно пинать ногой ободранное дерево. Понятно, не отопрет душегуб, пока Зорину гордость по прутикам не переломает. Но стоять лицом к дверям было куда лучше, нежели поворачиваться к Решетовской и смотреть в ее непривычно строгие глаза под вскинутыми бровями.

— Кроме Мирослава, кого ещё ты из плена вызволила? — спокойно и даже требовательно прозвучало у ведьмы за спиной.

Рыжая скорчила гримасу дверной ручке и не ответила. Но бить перестала. Наверное, всё-таки не зря Громыка почитает свою Огняну воеводой, есть, за что. В тоне, в бровях этих вскинутых что-то такое мелькнуло, что понятно стало — пойдут за такой эти непонятные, странные душегубы.

За последние месяцы Ясна не раз задумывалась, каково открытой и честной Огняне, с её-то душегубскими принципами, жить с предательницей под одной крышей. И не просто жить, но и хорошо к ней относиться. Перед Мирославом, что свататься пришёл, ответ держать. Счастья им желать. Сивку-Бурку к предательнице вести, голову ей мороча, дабы та дрянь свою из Ясенькиной души вынула. Есть с предательницей за одним столом. Из-под кровати её выуживать. Наверное, много в себе пришлось переломать девице-воеводе, со многим смириться. Душегубы своих предателей убивают на месте. Повезло тебе, стало быть, Ясна Владимировна, что ты не душегубка, а то не к кому было бы свататься Мирославу Игоревичу!

И вот сейчас, когда длинный громыковский язык все на свои места расставил, тебе, Ясенька, даже говорить ничего не надо, чтобы девочка эта строгая тебя приняла. Кивни только — да, не предавала! — и всем проще станет. Рыжая это понимала и про себя отчаянно мотала головой. Кивнет — и жизнь нужно будет опять по-новому строить. С Миром, с Огней, с собой, и с Зорей даже. Но ведь Ясна честно тогда Любомиру на черной лестнице сказала — она свою новую, тюремную, еле-еле по волосинке сложила. Может, и не самая лучшая получилась, но уж как сумела. Когда в эту жизнь Огняну приговор забросил, рыжая ей ни раз и не два мир и дружбу предлагала, да сама по себе Яся для Решетовской никогда хороша не была. Только через душегубов. Сначала через Мирослава, теперь — благодаря Любомиру. Им Огняна сразу поверила, словечка поперек не молвила, ни одного вопроса не задала. Свои же. Вот завтра, допустим, третий кольчужный придет. Скажет, что вранье это все, что не выкупала никого рыжая, а, наоборот, предавала и продавала. Любомира рядом не будет, а Мирослав уйдет, как раньше не раз бывало. И кому тогда воевода Огняна Елизаровна поверит? Своим душегубам или чужой Полянской? И опять всё вдребезги.

Рыжая ведьма расправила плечи, повернулась к Огне. Потерла синюю щеку ладонью, привычно заговорила о другом:

— Эта потрава у Зори — как песня неспетая. Мечта лет с шести, кажется. То ли сказку она когда услышала, то ли сама придумала, а может, чужеземные вещуны рассказали. Я про зелье то мало понимаю, но знаю точно, что жизнь оно ей вкрай изломало, — Яся неожиданно зло усмехнулась, головой мотнула и недобро добавила:

— Впрочем, так всегда бывает с мечтами детскими.

Она, например, мечтала Сивку-Бурку повидать. Вещую каурку.

— Я тебе сейчас вторую щеку разрисую, — устало пообещала душегубица, снова опускаясь на пол под стеночкой, рассматривая драные светло-голубые сапоги рыжей и мечтая в нее тоже швырнуть стулом. Чтоб та стала на человека похожа, хоть чуточку.

— Может, пойти вина поискать? — меж тем продолжала Полянская, бегая глазами. — Зоре всегда с вином проще, а то наставник твой золотой в нее вцепился, как еж в гадюку…

— О боги, Ясна Владимировна! — застонала Огняна, затылком о крашеную стенку ударяясь. — Тебе зачем язык нужен? Для красоты? Из тебя ж, как из Мира, нужные слова приходится по буковке тянуть! Ты только на пустые да окольные щедра. Так Соколович хоть жестами изъясняться может!

Переговорщица Ясна Полянская задумчиво смотрела на темные волосы душегубки и думала, что у Решетовской есть заметный след за ухом, тот, что сейчас косой, набок заплетенной, прикрыт. От петли? От меча? Вздохнула, села по-восточному прямо на грязный пол напротив Огняны, тихо, незлобно, но чуть язвительно уронила:

— Тебе поимённо перечислить, или только дружины назвать?

Решетовская рот открыла, чтобы что-то сказать, но тут в лаборатории что-то грюкнуло, стукнуло и завопило женским голосом. Не сговариваясь, переговорщица и душегубка бросились к дверям и едва не столкнулись лбами у замочной скважины, пытаясь хоть что-нибудь услыхать.

— Да твою ж кикимору! Ты что, думаешь, я не смогу тебе ноги водой полить? — рычал за дверью Любомир.

— Что? — одними губами спросила Огняна у Ясны.

Переговорщица только плечом досадливо дёрнула — не мешай, кто болтает, пока подслушивает! Ведьмы ещё ближе к скважине прижались. То тише, то громче слышалось приглушённое мужское:

— Да, не повезло!.. …лучше… …сама не по… …Чушь это всё!.. …Приказ всегда… А это тебе работать надо было лучше!

Полянская отошла от двери, потянула за собой Огню.

— Пойдем, и правда вина достанем, — сказала она задумчиво. — Зоре легче, а с твоим наставником рядом уже и я напиться хочу.

— В магазин? — деловито уточнила Решетовская, прикидывая, как бы так им по улочкам прошвырнуться, чтобы не нарушить сразу два приказа Соколовича: и Огняне одной не ходить, и Ясну с собой не брать, дабы под удар не подставить. — Сама схожу, я быстро. Только…

Огня хотела сказать — только Любомиру и Миру не говори, но Полянская перебила её, насмешливо закатив глаза:

— Ну я ж не слепая, правда? Ты последний месяц всегда ходишь или с Миром, или с Зорей. А сейчас сама бежать вздумала? Пойдем, тут недалеко, второй этаж, — прищурилась на Огню рыжая и пропела с Мирославовскими интонациями:

— Не успеет нежная Ясна Владимировна растаять по дороге от какой-нибудь опасности великой. Снега там, дождя, солнца. Или ветерка, что от ручья дует.

— Тебя бережет, — хмыкнула Решетовская, шагая вслед за рыжей. Не стала вдаваться в подробности о том, что и Ясну Владимировну могут ножиком полоснуть, как на Огняну Елизаровну кинутся. Не при чём тут безмерная забота воеводы-перевёртыша.

Но у переговорщицы было на то своё мнение:

— Сначала посадит, потом стережет, — хмыкнула Яся, но Огня её не поняла. В отличие от посольской дочери, год прожившей в коммуналке, с ненашинским фольклором она была не знакома.

Шли быстро, Огня по душегубской привычке считала шаги и двери. Ясна остановилась у нужной, потёрла синюю щёку, постучала. Огняна с недоумением уставилась на красивую табличку «Главный инженер».

— Откуда тут вино?

— Тут у всех вино, коньяк или водка, это ж дом культуры, — подмигнула Яся. — Просто именно у него вина много, и оно хорошее.

Полянская проскользнула в кабинет, оставив Огняну в пустом по случаю утра коридоре, зажурчала с кем-то речкой. А вышла минуты через три с красивым бумажным пакетом. Гордо улыбнулась.

— Нам белое, Зоре красное. А Любомиру твоему — шиш без масла.

— Я вино не пью, — покрутила носом Огняна.

Вино она пить так и не научилась, и потому боялась его немеряно, как всякий неизвестный хмель.

— Хочешь знать мои секреты — будешь пить со мной вино, — улыбнулась Ясна и потопала вперед, пакетом чуть не размахивая.

— Сдались мне твои секреты!

«Нервничает», — подумала Огня. — «Жутко нервничает».

За дверями в Зорину лабораторию было тихо. Любомир бубнил что-то едва ли не ласково, Лешак молчала. Яся снова села у двери на пол по-восточному, Огняна устроилась напротив. Почему-то ни у одной не возникло мысли дождаться во втором кабинете, том, где по всем бумагам размещался теперь реконструкторский кружок. Ясна, не глядя на Огню, заговорила тихо и размеренно:

— Не всех я смогла вызволить. Хотела больше, смогла — сколько смогла. Из ваших — Карповка, Березанское и взятые на Китежской дуге, — помолчала, усмехнулась грустно-красиво. — Ещё воеводу Младлену Дамировну вовек не забуду. Голосом бравым берёзы к земле пригибает.

Полянская обняла себя руками, подумала устало — какая теперь разница? Поверит ей Решетовская, не поверит, передумает потом — какая разница? Страшнее, что Мир всё знает. Яся тут же взвыла мысленно, за косы схватилась, будто только что поняла, что на самом деле случилось. Боги, Мир ведь знает! Делать-то теперь что? И от злости за то, что не понимает и боится до зеленых чертей, дальше заговорила колко и насмешливо:

— Вот, кстати, с Китеж-градом не справилась. Не всякая нечисть меня любит. Только и смогла, что шепнула, кому надобно. Но срослось — нашли какого-то молодца, сдюжил.

— Соколовича Мирослава Игоревича, — хмыкнула Огняна, затылком о стену размеренно ударяясь.

— Что? — вскинула на неё злой взгляд Яся.

— Его Китеж-град, — пояснила Решетовская. — Елисей ещё в войну рассказал.

Рыжая уставилась на Огню, моргнула и скривилась, будто плакать собралась. С её фиолетово-синей подпухшей щекой выглядело особенно жалостливо. И в ту же минуту совсем рядом, за самой дверью, захохотала Зоряна, и ее смех тут же в вой перетек.

— Зря я посчитала, что у тебя, душегуб, разум не весь ещё скис, — услышали девчонки громкий, злой Зорин голос. — Ты ж так и не понял!.. Каждый раз!.. Ведь не должно было гореть, а оно полыхало ясным…

У рыжей стало такое страшное лицо, что Решетовская немедленно поднялась на ноги, вытащила из кармана их ключи от коммуналки, маленький складной ножик с кучей инструментов в ручке и склонилась к замку.

— Ты умеешь такие запоры вскрывать? — в Ясином голосе звучал чистый восторг и ничего из того, что мгновение назад было на изукрашенном синяками лице. — И я хочу!

— Мугу, Любомир научил, — шебурша в железных недрах, ответила Огня сквозь зубы. — И тебя научит… Черт, масла бы сюда…

Переговорщица придвинулась поглазеть, но дверь распахнулась и ударила рыжую в грудь, а заодно и в многострадальную синюю щеку. Решетовская выученно отпрыгнула, а Яся со вскриком повалилась на пол. Громыка тут же оказался рядом, подхватил, поставил на ноги. Ясна, схватившись за его пояс, распрямилась, с милой улыбкой глянула душегубу в глаза и шепнула ласково:

— Мирославу все синяки свои покажу. И скажу, что из-за тебя каждый.

Оттолкнула насмешливо скривившегося наставника, нырнула в комнату, кинулась к подруге.

— Все зло в этом мире — от баб, пожарище, — устало кивнул душегуб, жестом приглашая Огню в лабораторию. — О как! Выпить принесли? Это славно. Вливайте в вашу отравительницу и мне набулькайте.

В лаборатории прямо на полу, опираясь спиной на диван, сидела Лешак. Выглядела на диво: волосы светлые приглажены красиво, лицо спокойное, глаза чистые. Только на девчонок не глядит, будто нет их. За одним Громыкой глазами следит.

Зоря приняла у Яси из рук бутылку вина, которую рыжая в миг откупорила невесть откуда взявшимся штопором. Глотнула из горла. Потом ещё. И вежливо, уважительно, будто на приеме у князя, сказала:

— До конца я эту потраву ни разу сварить не сумела. Мечтала, рыдала, во сне видела, на себе пробовала, чужих не жалела! И все равно не сумела! Даже в лаборатории той безупречной, даже с помощниками вышколенными, даже с мужней помощью! Не смогла, ума не хватило! С волшбой не хватило, а без волшбы — и подавно не смогу. Нет ее, той потравы, наверное. Нет и быть не может. Я ж сказала Елисею Ивановичу — не могу ничего обещать. Не-мо-гу.

Громыка вздохнул, мотнул головой. Выудил из кучи лабораторной посуды фарфоровые не то ступки, не то стаканы, не то ковши — четыре штуки и все разные. Придирчиво понюхал каждый, на свет проверил. Отнял у Зоряны бутылку, налил вина в ступку, отдал. Вернулся к столу, откупорил подсунутую Ясной бутылку белого, налил рыжей, потом — себе и Огне. Сел рядом с Решетовской у стены напротив двери, достал из своего кармана сигареты, из Огняниного — зажигалку. Затянулся, хотя вовек не курил. Перевёл взгляд с Лешак на молчаливо вскинутую бровь Решетовской и обратно. Вздохнул. Подумал, что день всё равно не задался, но у него есть почти весь Елисеев запас живой воды. Потому Лешак нужно напоить как можно скорее и как можно сильнее — авось, отойдет. Ей алкоголь помогает. Он помнит, он бумаги её знает до последней яти.