Глава 20. Шкаф

— О как! — воскликнул Любомир Волкович, по душегубской привычке оценив разом всё: и разгромленный каземат, и мечущуюся Зорю, и неподвижную окровавленную Ясю на обломках шкафа.

В воздухе порхала черными клочьями пыль, остатки шкафа щетинились острыми краями и размочаленными ошметками досок. На полу, вперемешку со стульями, валялись одеяла и красные любомировские яблоки. На подоконнике крупно всем телом дрожал Воробей. За окнами висела густая молчаливая ночь.

Ведьмак с ловкостью перепрыгнул кусок шкафа и тут же, в завершение этого движения, склонился над Полянской.

— Эй, вишенка, — позвал воевода неожиданно ласково, быстро убирая с белого Ясиного лица волосы и поднося ладонь к залитым кровью губам.

Выглядела Ясна пугающе неподвижно — словно и не человеком была, куклой брошенной. И руки её лежали неестественно, и голова откинута некрасиво. Крови немного, да кровь тоже нехорошая — ярко-алая. Огняна таких застывших видела много, но даже мысли гиблой себе не позволила. Зубы сцепила и дубленку свою из-под обломков не мешкая потянула.

— Перо! — нервно требовала так и не остановившаяся Зоряна. — Да дайте же перо!

— Дышит, — объявил Громыка коротко, приподнял безжизненную рыжую голову и зажал пульсирующую жилу на шее у Полянской. Под волосами сразу было и не заметно, как сильно из неё хлещет кровь. — Но лучше не двигать.

Перо, из тех, что заботливо оставил ему перестраховщик Мирослав, было в кармане джинсов. Дабы достать его, нужно было отпустить шею Ясны, подняться — а, значит, дать крови течь ещё несколько мгновений. Полянская и в хорошие времена бледной была, теперь же белизна её кожи была совершенно не естественной, и он никак не решался отнять руки, даже на миг. Может статься, мига этого у Ясны Владимировны уже не было. Решетовская, споро рывшаяся в карманах своей одежи, вынула на свет перо Соколовича.

— Любомир, — отрывисто позвала она, и воевода не глядя протянул к ней свободную руку.

Огня, не удержав равновесие на переломанной двери шкафа, въехала коленом в торчащий из бывшей полки гвоздь. Со стоном втянула сквозь зубы воздух, но ни на самую малость не замешкалась, передавая перо Громыке.

Любомир взял совсем крохотное в его пальцах пёрышко, взмахнул над неподвижным телом раз и другой, и третий. Над самой страшной раной, что пальцами зажимал, раза четыре провёл, прежде чем ладонь ослабил. На живот девчонку перевернул, над шеей водил долго, шептал заговоры быстро.

Зоря, как перо увидала, враз перестала носиться по каземату, стала над ними, не дыша, с Ясиных ресниц глаз напряжённых не спуская. Огняна хотела, было, встать к старшей, да только тоже от Полянской взгляда оторвать не смогла. Так и сидела на разломанный дверке шкафа, держась за пробитое гвоздем колено, пока Любомир лекарствовал — по первому кругу, по второму и третьему. Голова, шея. Спина. Грудь. Сломанные руки. Глаз Яся по-прежнему не открывала. А потом вдруг порозовела.

— Ну вот так, ласточка, ты мне гораздо больше нравишься. А что молчишь — так вообще красота, — фыркнул насмешливо Громыка, когда рыжая перестала так сильно напоминать мертвую. Начавшая дышать Решетовская с трудом сдержалась, дабы не отвесить дорогому наставнику и соратнику подзатыльник.

Душегуб опустил исцеленную руку Ясны ей на грудь, сунул Огне перо и подхватил рыжую ведьму на руки. Она всё ещё была без сознания, и её голова бессильно откинулась вниз, как у неживой. Окровавленные волосы подметали пол. Зоряна не шевелилась — только глазами за Ясной следовала, а сама стояла, будто палку проглотила, и руки по швам вытянула. Огня, наоборот, помогала душегубу споро — не в первый же раз, право слово. Голову Ясину повернула удачнее, волосы мешающие убрала, сломанную дверку шкафа на пути Любомира ногой отпихнула. С того самого момента, как в каземате громыхнуло, Решетовская и Громыка думали и действовали одинаково: быстро, точно, по-военному слажено. В конце концов, именно этому их учили всю их жизнь.

— Что случилось? — Огняна подскочила к Лешак, как только они вдвоём с Любомиром устроили Ясну на кровати Решетовской — единственной койке, к которой не нужно было пробираться через павший шкаф.

— Компаунд в кофейнике оставила, с медью среагировал, — холодно отчиталась Зоряна.

— Да, вишенка, размах у тебя что надо, — бодренько и даже как-то радостно ответил Любомир, пытаясь хоть куда-то уложить длинные косы Ясны, густо перепачканные кровью. — И рыженькая, и шкаф, и всё из одного кофейника…

Воробей, не произнеся ни звука, снялся с подоконника и приземлился на спинку кровати, на локон рыжих волос.

— Спящ-щ-щая кр-р-рассавиц-ша… — пропел он сочувственно. — Ц-шелуйте ц-што ли…

— Да что у вас тут вечно… — взвился от двери недовольный женский голос и оборвался. — О Господи! Скорую?!

— Двери закрывать надобно, Огняна Елизаровна, — пробормотал сквозь зубы Любомир, укрывая Ясю.

— Дела были поважнее, Любомир Волкович, — так же под нос ответила душегубка и нехотя оторвала взгляд от оледеневшей Зоряны.

— Не надо скорую, — вдруг ожила старшая ведьма.

По правде говоря, ожила она только голосом и станом, глаза же остались стеклянными, неживыми. Ни чувств, ни смысла.

— Поговорю, — сказала она, от Марины не таясь, и к соседке шагнула. — Не надо скорую, Марин. Шкаф упал, Ясна в порядке.

— Да где ж в порядке! — заверещала Марина. Душегубка посмотрела на неё осторожно: не слишком пристально, но внимательно. — Как же ж в порядке! Да дай же зайти, да надо же кровь остановить, в себя привести! Что же вы стали и смотрите на неё!

И Марина постаралась отодвинуть с дороги ровную Зоряну.

Огня, успевшая снова наклониться к Полянской, на Любомира глянула со значением и свое подозрение в глазах его прочла. Второй раз, поди, Марина первой прибегает, да ещё средь ночи. У неё, конечно, работа ночная, но всё же. Громыка на Решетовскую поглядел, едва заметно уголком губ дёрнул, поднялся, по дороге сжав ладонь Огняны вместе с пером Соколовича — долечи.

— Да краска это, краска, — сказал он беспечно, используя вместо полотенца наволочку из-под обломков шкафа. В доказательство рукой в воздухе помахал, будто кто-то мог настоящую кровь от поддельной на глаз отличить. — С Хэллоуина осталась. В шкафу стояла, да опрокинулась.

— Она в себя не приходит, — настаивала Марина, уже не так яростно пытаясь пройти мимо Зори.

— Придёт, — дёрнул плечом Любомир, подходя ближе и перехватывая взгляд Марины. — Это она с перепугу. Сейчас Огняна нашатырчик даст, она и очнётся.

Марина через плечо старшей ведьмы с подозрением посмотрела на Огняну, которая очень убедительно делала вид, что знает, что такое нашатырчик и Хэллоуин. Любомир Волкович за годы у ненашей не только волос лишился, но ещё и слов дурацких поднабрался, что та собака блох. Перо жгло ей руки — нужно было ещё раз пролечить Ясну, что никак не приходила в себя. А для этого Марина должна была уйти.

Громыка улыбнулся Марине как-то одновременно и успокаивающе, и обольстительно, больно сжал плечо Зоряны, чтобы отмерла, и отодвинул её с пути. Не отпуская взгляда соседки, подвинулся к ней ближе. Руки от крови оттер, как мог, наволочку грязную за спину на обломки бросил, о косяк живописно оперся.

— «Мне дело — измена, мне имя — Марина, я — бренная пена морская», — проворковал он и бережно пальцем убрал чёрные локоны с плеча обалдевшей соседки. — Весёлая пена морская, не найдётся ли у вас мыла… какого-нибудь… особенного…

Громыка метнулся глазами в вырез блузки Марины, потом глянул на её червлёные губы и доверительно заглянул в темные глаза:

— Краска эта отмывается… совершенно отвратительно.

Зоряна теперь даже глазами ожила, на временного надзорщика как на огромного таракана глядя. Плюнула и мимо них в коридор просочилась, где соседские голоса уже в уши били. Из коридора послышалось ее уверенное:

— Простите, шкаф упал. Громко. Понимаю. Сами безумно испугались. Почему упал? Яся на него с разгона налетела, а там две ножки уже рассохлись, мы не замечали. Что будет? Синяки будут, руки-ноги ободранные. Шкафу что будет? Ничего, Любомир отремонтирует. Коты перепугались? Я им завтра валерианы куплю. Дети? И детям куплю…

— М-мыло… да, — сглотнула Марина. — Идёмте.

Огняна ухмылку спрятала — Громыка всегда был диво как хорош там, где нужно было кого-то отвлечь. Он занимал своим очарованием всё предоставленное пространство и умело изображал из себя человека лёгкого и безопасного, что при его совершенно разбойничьей роже было делом непростым. Любомир прикрыл двери каземата, напоследок глянув на Огняну и Ясну, которая наконец-то громко вздохнула и повела рукой по лицу. Решетовская сделала пальцами быстрый душегубский жест — всё в порядке, жить будет.

— Прекрасная Марина, так что…

И Любомир, и Зоря затихли где-то в глубинах коридора. Соседи разбрелись по своим комнатам, и только вздохи Воробья нарушали тишину. Решетовская пристраивала Ясне на левую щеку замотанный в полотенце лед. Полянская мотала головой, ледяное полотенце скатывалось, Огня ловила его и снова клала на щеку, Яся снова мотала головой, полотенце скатывалось…

— Ясна Владимировна! — озверела вконец душегубица. — Ну имей же совесть! У тебя половина лица посинеет и вздуется, плясать будешь партию утопленницы в майскую ночь! Мир меня придушит, как вернется!

— Ого! — неожиданно бодро простонала Ясна из-под полотенца. — Серьезно? Так я себе тогда еще скулу подрисую. Синеньким. Чтоб уже придушил наверняка!

Огня бровь изломала и воззрилась на соседку. Вспомнила, как Зоряна отозвалась совсем недавно про их с Мирославом разговоры на чердаке — не по-доброму отозвалась. Меж тем, Яся одеяло откинула, пошевелила руками, ногами, покрутила головой. Скривилась, охнула. Воробей перепорхнул на карниз, душераздирающе вздохнув. Рыжая с интересом оглядела свои вспухшие, расцарапанные до локтей руки, перевела взгляд на перо, которое Огняна крутила в пальцах. Усмехнулась, мотнула головой:

— Сжечь не забудь.

Снова мотнула головой, уточнила издевательски:

— А душить тебя Мирослав тебя куда пойдет? На чердак? Чтоб тихо-мирно, по-семейному?

Видеть у Решетовской перо Ясне было до боли страшно, словно у горла держали булаву и шипами давили под подбородок. Тот день вспомнился, когда Огня ее душила. Что душила — мелочи, и не то спросонья случается, да после снов их дивных. А вот, что Соколович оставил тогда подруге своей кольчужной перышко на излечение, да еще потребовал, чтоб Ясна ее сама же и вылечила, было муторно.

В этот раз, отправляясь в Тридевятое, Мирослав ссыпал невесте в ладони горсть перьев, сказал, чтоб распихала везде, где можно, и девчонкам рассказала-показала. До ночи не успелось, Ясна хотела утром все из карманов вытащить, поделить, разложить. Но Огняне Елизаровне, видимо, не нужно, у нее свой запас имеется.

Полянская качнулась, зачем-то попыталась встать. Не получилось, осыпалась обратно на матрас, в готовые руки душегубки. Голова кружилась, щека саднила, грудь горела пламенем и еще крутило колени. Ясна прикусила губу. Она уже сожалела о внезапной откровенности, и теперь пыталась сообразить, как бы или самой сбежать, или Решетовскую отправить восвояси.

— Он мне не давал перьев, — неожиданно спокойно сказала пристально глядящая на неё Огня и снова потянулась к рыжей с холодным полотенцем, но та отмахнулась. — Это осталось после тех чудных древлянских тряпок, что едва к Пряхе нас не отправили.

Рыжая покрепче вжалась спиной в стену, мечтая, чтоб появился болтливый временный надзорщик Громыка и забрал свою боевую подругу куда-нибудь подальше. Ей было слишком плохо и слишком горько: начнет сейчас что-то говорить — остановиться уже не сможет. Огняна, на самом деле, не причем — это к Мирославу у Яси воз вопросов и обид немаленькая телега. Но Соколовича здесь нет, а душегубка под горячую руку упорно лезет.

— На чердаке мы курим, — так же спокойно продолжила Решетовская, положив полотенце рядом на матрас и глядя на Ясну прямо. — Редко и по делу.

Решетовская и не хотела начинать этот разговор, да понимала — надо. Вносить раздор в и без того невнятные отношения Мирослава и Ясны ей не хотелось, значит — следовало объясниться. Время, конечно, было неподходящее, но право слово, когда оно вообще бывает подходящим? Ясна ткнулась глазами в дверь — вроде не так далеко, может, дойдет? Куда угодно, отсюда подальше.

— Дальше. Ми…

— Знаю, знаю, у тебя с Мирославом братство военное, так, как вы друг друга понимаете, никто другой не уразумеет, не лезь, Ясна Владимировна, тебе тем более не постичь, а потому и объяснять не стану! — издевательски пропела рыжая, схватившись за висок — голова гудела немилосердно.

Огняна вздохнула страдальчески, глаза закатив. Встала, прихватила полотенце и от души бросила его о кровать. И тут же взвилась, не удержалась:

— Да он уже всех утомил заботой о тебе, создании хрупком и трепетном! Тут Ясеньку не обидеть, там Ясеньку не задеть, здесь Ясеньку не испугать! Я турники бросила, дабы ты ничего лишнего не подумала, я на чердаке сижу последний месяц, чтоб вам с ним не мешать, я…

Огняна замолчала горько, не находя понимания в прищуренных глазах Яси. Рыжая ведь и в самом деле не постигает того, что их с Соколовичем связывает. Не знает, что это такое — братство душегубское. Не может того доподлинно видеть тот, кто никогда душегубом не был, в бой без щита и шлема не бросался. Не понимает Ясна Владимировна, как это — доверить жизнь свою тому, кто у твоего плеча стоит, просто потому что он такой же, как ты, душегуб. Быть железно уверенным в твердости его руки и верности его сердца. Потому что иначе — смерть. Знаешь ты этого воина, нет — не важно. Он свой, значит — как себе. Ты его можешь на дух не переносить, но всегда — как себе. Миг сомнения — гибель. Недоверие — гибель. У них это доверие на сердце кровью товарищей писано.

И потому предательство у душегубов — самое страшное преступление. За него одно наказание бывает — смерть на месте. Никто не пощадит предателя, никогда, пусть он сотню лет тебе другом был. Дабы после, в каждом бою по-прежнему на чужую спину рассчитывать можно было.

Душегубы — воины особые. Среди верховых или витязей — там всякое случается. Изредка, а всё же случается. Среди душегубов — почти никогда. Они не предают, не бросают своих, не меняют дружбу на короткую ночь на сеновале. Там не делят товарищей на девиц и молодцев. Там всё прямо. Там всё честно. И Соколовичу, что в одно время и герой, и изгой, как никому эта честность нужна. А Ясна как никто душу свою от него таит. От Зори не прячет, а от него — как от врага. Тут не только душегуб, тут любой взвоет.

А Огня — да что Огня! Нет у них с Миром в этом оскопленном мире без волшбы иного братства. У Ясны Зоряна есть, и эти двое — вишенки, как метко называет их Любомир — душегубам в своей связке не рады. И потому само собой вышло, что у Мирослава появилась Огняна. Как сестра, как плечо. А не что там себе рыжая придумала!

Ясна, словно, подслушав, о чем Решетовская думает, неожиданно расхохоталась, захлебнулась, замолчала и снова схватилась за висок.

— Ну вот представь, — колко начала рыжая, — поставили твоего Елисея за нами надзирать. А я с ним по углам шушукаюсь, голова к голове сижу, да вино сухое пью и сыром с плесенью закусываю. Но я тебе клянусь, Огняна Елизаровна, все совершенно невинно. Это мы историю ставов обсуждаем, речь для его выступления перед князем сочиняем, да на сыроварню пишем, что молоко в печи передержали. Поймешь такое?

Решетовская на зло веселящуюся побитую рыжую посмотрела задумчиво, картину себе живо нарисовав.

— Тебя с ним — не пойму, — честно ответила она. — Ты не наша. Но, если тебя это успокоит, в одном терему с Елисеем живет до леших красивая полумавка.

— Просто живёт? — нехорошо усмехнулась Ясна.

— Она душегубка, — пояснила Огняна, пожав плечом, — да ещё и из нашей дружины.

— Блаженные, — заключила Ясна, сползла обратно на подушки и огляделась.

В каземате горела только настольная лампа, которую Громыка непонятно зачем пристроил на полу. И потому Огнянина тень на стене рисовалась очень ярко. Ломаная, словно береза после бури. Тонкая, как та бесова кольчуга, что под койкой, в ткань завернутая, лежит. И твердая такая же. И вдруг Ясе захотелось плакать, прямо скулы свело.

Эта красивая, смелая девочка верит, что ее не предадут, лишь потому что тот, кто рядом, так же, как она, волосы в косу заплетает? Потому, что в бумагах его написано: «душегуб»? Верит в ратное братство, что Ясне никогда не понять? Пусть так. В конце-концов, она, Полянская, не все в этой жизни знает. Может и есть люди, что не предадут, не подтолкнут, а поддержат и помогут. Не всех, разумеется, а только «своих». Она, Ясна, Миру не своя, и своей не была никогда. А, значит, по их непонятным законам, мог Мирослав ее бросить тогда, в допросной. И из каземата уйти, не выслушав, чтоб по девкам ненашенским отправиться. И родне копытной оставить на растерзание. Не своя потому что.

Да какая разница, чьих она, Ясна, будет? Ее-то предавали все. И хитромудрые посольские, и честный душегуб с косицей. Только Мирослава Яся любила. Что б он ни сделал, как бы ни решил, все равно любила. Дико, отчаянно, безоглядно. И больно всегда было, когда их с Огняной видела.

Решетовская плечом дёрнула, лёд подтаявший в мокрое полотенце собрала и ловко к лицу Полянской прижала, та и отмахнуться не успела. Рыжая повернулась к двери, свистнула попугаю.

— Воробей, что было-то? — тронула щеку под полотенцем, скривилась. — Ничего не помню…

— Зоря! — пернатый на карнизе повернул голову и неожиданно строгим голосом совершенно по-человечески повторил. — Зоря! Найди!

— Зоря сделала? — неожиданно захрипела Яся, хватаясь за горло. — Сама? И оно бахнуло?

Попугай перепорхнул на шахматный стол, глянул на ведьм глазами, полными слез, и запел. Полянская зажимая рот ладонями, стекла с койки на пол, Огняна стремглав вылетела из каземата, даже не хромая на разодранную о гвоздь ногу.

Зоряну душегубица нашла на черной лестнице. Через два лестничных пролета вверх от Ясиного любимого подоконника была дверь на чердак. Страшная, запертая на висячий замок и обитая ржавыми кусками железа. Вот об это железо старшая ведьма, напевая песенку, старательно ломала себе правую руку. Изодранная, окровавленная рука была похожа на рваную тряпку.

— Зоря! — бросилась к ней душегубка.

Лешак замерла. Замолчала. Обернулась, да так, что Огняна остановилась в полёте. Зоряна уставилась сквозь Огню спокойными густо-синими глазами, негромко, но очень четко произнесла:

— Никогда больше. Ни за что. Не смей даже просить.

— Она в порядке, — быстро сказала Решетовская, осторожно подходя к ведьме и быстро думая, что делать. — Ясна в полном порядке.

— Я сказала: никогда, — отпечатала Зоряна.

— Тебе поспать надо, — попыталась подойти к ней ведьма, но Зоряна вдруг оскалилась, озлела лицом. Зарычала зверем:

— Ты слышишь, семя крапивное?! Пусть твой княжич хоть в лепешку расшибется! Пусть Игорь их всех повесит, дружков твоих, десяти дней не дожидаясь — я ничего варить не буду! Мне плевать! Ясна за ваши игры платить не будет!

— Мечтай больше, Зоряна Ростиславовна, — рявкнул злобный голос с лестницы.

Любомир Волкович, злой, строгий и жестокий, похожий на волка сейчас больше, чем когда-либо, вразвалочку поднялся на площадку. Зоря на душегубов глянула как на охотников, что оленя на стрелы гонят.

— Нас-то он, безусловно, повесит, но и мир волшебный в крови утопит, — ровно продолжил душегуб. — Вместе с деточками твоими ненаглядными. Я их спасать не буду. Мне, знаешь ли, в петле тоже плевать будет.

Огняна на товарища глянула, с дороги отступила. Громыка к Зоряне бесцеремонно шагнул, всей ладонью бережно лицо к свету поднял, в глаза злые заглянул — она не сопротивлялась. Любомир на руку разбитую взгляд перевел, произнес так же четко и спокойно:

— Завтра в девять утра работать начнешь. Что тебе нужно, дабы в себя прийти? Ведро водки, ящик ананасов, бочку боярышника?

Лешак на манер Соколовича бровь вскинула, прикусила губу и неожиданно улыбнулась. По-настоящему, весело и насмешливо. И протянула, теперь уже под манеру Громыки подлаживаясь — ласково и жестко одновременно:

— Так я ведь не дура, Любомир Волкович. Ты что, думаешь, первый, кто меня сыновьями принудить хочет? Сколько вас таких было! Я с Глебом о чем, по-твоему разговаривала? Ищи моих мальчиков, теперь, свищи в чистом поле.

Ведьма притянула мысленно застонавшего Громыку к себе за футболку здоровой рукой и процедила сквозь зубы:

— Никого из моих близких против меня не смей использовать. Слышишь? А сейчас — прочь с дороги пошел. Других баб смертью их детей пугай, воевода славный!

Любомир оскалился жестоко: обиженный во всем обиду найдёт. Он ей — что из петли уже никому не поможет, она ему — что он угрожать ей вздумал. Знать, несладко пришлось в жизни Зоряне Ростиславовне, ох как несладко. Это, конечно, никак не уменьшает его гнева — старшая ведьма раздражала воеводу неимоверно.

Зоря, совершенно не обращая внимания на свою размолотую руку, пошла вниз по лестнице. Огня, глядя на ее ровную, прямую спину, внезапно подумала, что Лешак бы им в дружине пригодилась. Это тебе не Полянская, которая сейчас промолчала бы и усмехнулась загадочно. Старшая все честно и врагу, и другу своему скажет, всё, что нужно, сделает, а потом снова скажет. Вот из нее душегубка была бы знатная!

— Рыжую, значит, разменивать по мелочевке не желаешь? — неожиданно ласково спросил в спину Зоряне Любомир. — А чтоб оправдали твою Ясеньку, хочешь?

Зоряна остановилась на ступеньках. На душегубов обернулась.

— Что?..

— Что слышала. Хочешь? — резко переспросил Любомир.

И в ту же минуту, увидев как у Зори на лице загорелись тысячи вопросов, скривился. Это ж теперь рассказывать придется, объяснять, а Лешак в каждом слове тут же подвох искать станет и рога на манер Решетовской выставлять. Нет, уж, не сегодня. Он устал. Он дико устал с этими девками.

Но ему повезло — Зорю вдруг отпустило нечеловеческое напряжение. Ведьму зашатало, повело. Она ухватилась за перила здоровой рукой, на больную посмотрела с удивлением — на неё разом нахлынула боль. Кровь отлила от лица ведьмы, и брови изломились. Громыка прыгнул через ступеньки, нажал ей на затылок и подхватил падающую старшую на руки.

— Вот зачем? — подала возмущенный голос Огняна. — Я могла бы ей сон-траву дать!

Встретилась взглядом с удивленными глазами серого от усталости воеводы и вздохнула.

— Не сдержался, — в сердцах плюнул он. — Но зелье давай, всё равно ж сейчас в себя придет, — и Любомир Волкович закинул старшую ведьму на плечо. — А у вас каждая ночь так проходит, или хотя бы через одну?

Огня улыбнулась, ладонью жест сделала — мол, по-всякому. Воевода вздохнул, Зорю чуть удобнее устраивая.

— Хорошо, что перья для ее руки у меня есть.

— Хорошо, — кивнула Огня, подбирая Зорины тапочки со ступеней. — Но не волнуйся, если надо будет, Ясна свою руку отгрызет и ей приставит.

— Вишенки, — странно-нежно протянул Громыка и понёс Лешак в каземат. Хорошо бы на соседей не напороться.