Глава 19. Любомир

Любомир Волкович Громыка в коммуналку вселился вечером после Ясиного фестиваля. Выпал из шкафа в обнимку с двумя ящиками яблок, бочонком кваса, котомкой конфет и, к удовольствию Огняны, сумкой оружия, нашего да ненашинского. Пообещал к завтрему наладить шкаф в соседнем каземате, дабы девчонок ежевечерне не смущать. Восхищенно воззрился на Зорин любимый скелет, немедленно пристроил ему в грудную клетку пачку сигарет с зажигалкой, хотя сам отродясь не курил. Воробей, любивший дремать, зацепившись лапами аккурат меж теми же скелетовыми ребрами, возмущенно щелкнул клювом. Не моргнув глазом, Громыка заказал на всех пиццу и еще еду какую-то в коробочках, заявил, что девицам у плиты стоять — только красу портить, и пока он дежурит, безобразия этого здесь не будет. В пять минут свои яблоки понадкусывал, сапоги в обеих комнатах побросал, мячики во все щели пораспихивал, у окошка замер на добрую минуту, радостно чему-то улыбнулся и тут же внезапно по каким-то делам отбыл. Огня проводила воеводу влюбленным взглядом, Ясна, как обычно, промолчала, Зоря, по макушку занырнувшая в свои бумаги, Любомира толком и не заметила. Ну металось тут что-то большое, темное, голосистое. Пометалось и пропало, подумаешь, большое дело! Вот что через пару часов вернулось — это уже хуже, конечно. Работать мешает.

Коммуналка, в свою очередь, нового жильца встретила злобным прищуром и гневным ропотом. Любомир Волкович оказался на диво талантлив — его возненавидели часа за два. Еще быстрее, чем в свое время невзлюбили Решетовскую. Громыки оказалось слишком много даже для здоровенной квартиры в шесть комнат и полтора десятка жильцов. И, особо не церемонясь, соседи обрушили на Полянскую ворох жалоб, суть которых сводилось примерно к следующему: «Этот мужик не подходит, верни нам Мирослава!»

Безусловно, идеальных соседей не бывает. Та же Огняна первые недели смотрела волком, не всегда запирала двери, путала выключатели и сбивала чужие сапоги шваброй. Но у нее было бесценное качество — она молчала. Молча отпихивала котов от входной двери, молча подхватывала за шиворот летящих с лестницы Даяниных отпрысков, молча мыла посуду, молча вытирала пол в ванной. Со временем поладила с соседями, с кем больше, с кем меньше, да к тому же, все помнили, что Огня была представлена как Ясина племянница, а рыжую в квартире ценили. Причем, ценили настолько, что даже странные отношения ее жениха с этой самой племянницей на кухне не обсуждали, только взглядами перекидывались. Языком, что помелом, мела лишь Марина, да и то, пока не получила от Зори чертей. Но теперь Мирослава не видно уже второй день, а Огнянушка приволокла в дом нового мужика, который явно собирается здесь задержаться. И это уже ни в какие ворота не лезло, ни на какой глобус не натягивалось! Как и сам мужик, кстати.

Громыка был шумный, общительный и бесцеремонный. За один только вечер он предложил Даяне добавить в омлет корицу и получил лопаткой по руке, когда попытался стянуть котлету. Спросил у Вики, почему в коридоре нет ремонта и за столько лет не подрихтована электрика — не видать же ни зги! Нарвался на грубость, рассмеялся. Убрал какой-то хлам, за который в очередной раз зацепилась и рухнула Огняна, и был за это охаян, потому как оказалось, что он вынес на мусорку очень нужные Свете досточки. Любомир шатался из угла в угол, шутил, делал комплименты всем девчонкам, включая Ксанку, рассказывал насквозь выдуманные истории, усыпал свой и соседние столы огрызками яблок и поломанными спичками.

Живность коммунальная воеводу тоже сразу не одобрила. Воробей злобно щелкнул клювом: «Ба-а-а-абник!» и повернулся к нему хвостом. Кот Яшка, известный миролюбивым нравом, кинулся к Громыке царапаться. Охламон и Теф, который кот, Любомира проигнорировали, но на его прыгающие мячики яростно били хвостами. Душегуб отодвигал котов ногами, жевал яблоки и с удовольствием то и дело ерошил отросшие волосы бывшей юнки, что ходила за ним как привязанная. Огняна фыркала, возмущалась, переплетала заново косы, дергала Любомира в ответ за непривычно остриженную шевелюру. Но улыбалась она при этом так много, смеялась так часто, что проходящая мимо Марина не удержалась и к Решетовской принюхалась.

Спать душегубы легли поздно — до последнего шушукались и хохотали в пустом соседнем каземате. Зоря под их шорох что-то считала, писала, без остановки грызла ржаные сухари и на те пустяки внимания не обращала. Яся после общения с соседями валялась на койке в наушниках, бездумно рассматривая потолок. Рыжая с отъезда Мирослава снова впала с тоску-печаль, улыбалась редко, отвечала скупо, смотрела мимо. За старшей, как всегда в такие минуты, следила из-под ресниц, но близко не подходила. И сейчас, пошепталась о чем-то с Воробьем, бросила на подругу нервный взгляд, да и вытянулась на кровати, и будто бы заснула. Попугай убрел на карниз, откуда хмурился, дергал крыльями и нервно драл обоину на стене. Зато Лешак, исчеркав две тетрадки, дожевывав третью ручку, успокоилась. Сидела, рисовала у себя на джинсовом колене цветочки и счастливо улыбалась.

— Дж-жинсы? На но-о-чш-ш-ш-шь? — возмущенно клекотнул Воробей, глядя, как старшая упаковывается в одеяло не раздеваясь. Яся на его голос даже не пошевелилась.

— Прикажешь перед этим вот в рубашке с кружавчиками рассекать? — зевнула Зоря, швыряя ручку под стол. Этот вот за стенкой приглушённо загоготал. — Уж если начну себе руки-ноги выламывать, лучше быть одетой.

— Не нр-р-ра-а-а-авиц-ц-ц-а? — почесал голову попугай, перепархивая на стол. Ударил крепким клювом яблоко, на подругу покосился голубым глазом. Зоря потерла виски пальцами, развела руками и честно призналась:

— Утомляет. Мирослав золотой был ведьмак — молчит, а дело делает. А этот — и трещит, и гудит, и мечется.

Теперь за стеной смеялась Решетовская. Куда тише наставника, но все равно — непривычно, в коммуналке Огня смеялась редко да коротко. Воробей хотел, было, что-то хозяйке сказать, да передумал. Зоряна обняла подушку руками, подтянула удобнее одеяло и немедленно провалилась в сон.

Правда, долго спать не пришлось — за полночь Зоряну разбудил приглушенный голос Громыки. Открыв глаза и чувствуя яростное желание напоить воеводу каким-то особенно мерзким ядом, ведьма глотнула воздуха, но возмущение её так и погасло в горле.

Любомир в одних джинсах, босой и растрёпанный, в свете ночника ходил по их комнате, баюкая на руках Решетовскую. Правда, держал он её слишком уж крепко, а кисти и вовсе огромной ладонью своей перехватил так сильно, что пальцы у душегубки судорогой свело. С его руками длинными то не сложно было, Решетовская против него была что ребёнок малый. Огняна молчала, но глаза её были открыты, и на наставника глядели с ненавистью, а дыхание злое да шумное даже Зоре слышно было.

— Ещё раз укусишь — отжиматься будешь до утра, — вычитывал Громыка, прижимая Огняну ещё сильнее. — Ну что ты творишь, огнище бесстыжее, ты собственного наставника заломать надеешься? Я ж тебя драться учил, я тебя знаю лучше, чем ты сама, бесовка чёртова. Сколько тебе твердить — когда тебя хва…

Огняна в его руках дёрнулась резко, прочь рванулась, зубами в прежде уже пострадавшее от них нагое плечо вцепилась. Любомир зашипел, плечом двинул, по острым зубами угодил, душегубку тряхнул сильно. Огняна рыкнула, руки дёрнула, ногами брыкнула, по уху Громыке каким-то чудом заехала.

— Вот ты ж гадость лесная! — прохрипел он негромко, прижимая её так, что послышался хруст не то костей, не то швов на ночной рубашке ведьмы. — Да я тебя Кошме на неделю отдам в чернавки! Руки в кровь изотрёшь об её табак, глаза над луком выплачешь, да я тебя…

Огня в его руках вздрогнула, глаза открыла шире, оглянулась почти осознанно.

— Любомир Волкович, — пробормотала Огняна виновато-смиренно и рваться из его захвата перестала. Потом снова головой завертела:

— А… что…

И поняла. Воздух втянула шумно, глаза зажмурила. Два месяца сны смотрит, а каждый раз как первый.

Любомир выдохнул долго-устало, Зоре подмигнул. Мельком глянул на Полянскую — та лежала, закинув руки за голову, сна в прищуренных глазах не было ни на кроху. Воевода руки душегубки выпустил, дал себя за шею обнять и в плечо уткнуться. По волосам тёмным ладонью широкой провёл.

— Ты сущий кошмар, пожарище, — объявил он подрагивающей голове. — Сущий кошмар.

Громыка на ведьм в койках поглядел, юнку свою, с рук не спуская, в соседний каземат утащил. Полянская не шевельнулась, а Лешак душегуба проводила глазами совершенно круглыми — так Мир Ясну уволакивал после снов их замечательных. Только Соколович хоть одет был.

Огняна кинула на голый пол куртку Любомира, которую он ей молча сунул, устроила спину на едва теплую батарею, затылком в подоконник уткнулась, ночную рубашку вокруг ног обернула поудобнее. Дождалась, пока наставник свитер натянет и из каземата притащит съестное. Выбрала яблоко и отправила воеводу обратно — за сигаретами.

— Ну то есть ты понимаешь, да, что за твоё курение Елисей мне голову снимет? — уточнил Любомир, садясь на корточки напротив душегубки и щёлкая зажигалкой.

— Ты-то что? — слабо улыбнулась Огня, вдыхая горький гадкий дым, который ничем не помогал. — Это Мир научил.

— Так я обоим и снесу, — пообещал ласковый голос Елисея над их головами. — Любомир, сходи погуляй.

Решетовская уронила сигарету на куртку Громыки. Воевода горестно застонал, бросился спасать одежду. Голос Елисея тихо засмеялся. Звучал он мягко, даже напевно, будто где-то очень далеко и очень близко одновременно.

— Тонкая кисея? — выдохнула Огняна, пытаясь рукой прикоснуться к голосу. — Уже?!

— В полночь началась. Уже шесть минут первого, — ответил голос.

Дни Тонкой кисеи, или же Святки, были у волшебных одними из самых любимых празднеств в году. До войны ведьмаки и нечисть всякая в эти дни пекли пироги с ягодами, орехами и хрустящей корочкой. Жгли костры в рост человеческий — если правильно поставить ветки и сложить между них сухой мох, то искры летят до неба. Мчались на санках с горок, а на ледянках — с обрывов. Чтобы голову кружило и дух захватывало. Гадать ещё любили, вдруг что доброе сказано будет. Деревья ходили топорами пугать, если вдруг не родили в минувшем году, скотину лентами украшали, плугом снег ворошили — на добрый урожай. Духов предков поминали, с домашней нечистью за один стол садились, мирились, коли какие свары за год были.

А еще под кисеей можно было неволшебных навещать, потому что в эти дни границы между мирами истончались донельзя. Ведьмаки тем пользовались редко, все более нечисть наведывалась неволшебных пугать, в зеркалах на гаданиях ночных показываться, в окна под утро стучать жутко, в трубы да вентиляции подвывать. Ведьмак же под Тонкой кисеей мог куда меньше нечисти — мир неволшебный увидеть, голос подать, поговорить. Но мало у кого в неволшебном мире дорогие люди были. Разве только — узники да изгнанники, вроде Решетовской.

— Вы ж только распрощались! — ворчал Громыка, вытряхивая пепел и едва не снося с куртки сияющую глазами Огню. — Вот тебе мало её сегодня было, да?

— Всегда мало, — просто ответил голос.

Любомир Волкович изобразил какой-то непонятный звук, означающий что-то не то сочувствующее, не то одобрительное, забрал сигареты и вышел вон, пиная босыми ногами разбросанные по полу тапочки. Едва он переступил порог в девичий каземат, к нему метнулась ожившая Ясна. Схватила одной рукой за пояс, второй рот закрыла. Любомир сделал удивленно-насмешливое лицо, только открыл рот, как рыжая ему со всей силы на босую ногу наступила и возмущенно зашипела в ухо:

— Тиш-ш-ше! Слово только скажи!

Громыка глаза сузил, комнату цепко оглядывая. У своей койки ровно, совсем ровно, стояла Зоря и тянула руки к стене. Улыбалась как-то очень по-полянски, тихо и летуче. И говорила нежно, совсем без насмешки.

— А конь? Конь у тебя какой? А горница? Окно на море смотрит? Можжевельник в печке жжешь? Или сосну? А что наставники говорят?

Юношески-звонкий голос, чуть смущенный, чуть задиристый звучал откуда-то из угла. Похоже, паренек честно старался отвечать тихо, но все время сбивался на радостный крик. Интонации были очень Зорины — в хорошем настроении старшая тоже часто покрикивала. Весело, задорно и с издевочкой.

— Никаких лошадей, матушка, о чем вы спрашиваете! Сильные, красивые и главное, смелые юноши, как ваш сын, седлают исключительно волков. Правда, волков у нас маловато, так что до поры до времени придется пешком топать.

Душегуб оступился, задел стул, тот упал со скрежетом, зацепив койку. Полянская зарычала сквозь зубы и поволокла воеводу вон из комнаты. Воробей с карниза одобрительно тряхнул крыльями.

— Да я бы и сам повел тебя кофе пить, — возмутился Любомир, шагая на кухню. — Но думал обуться хотя бы!

— Оставлял бы, как все, свои сапоги за порогом — сейчас бы обулся, — полузлобно-полуустало ответила Яся. — А так и босой постоишь, невелико горе душегубское!

На кухне ведьма немедленно потянула дверь на черный ход. Громыка хмыкнул, подхватил из коридора чьи-то резиновые сланцы, забрал из шкафчика охапку бутылок с наливкой в правую руку, банок с вареньем — в левую и пошел следом. Снял за пояс Ясну с ее любимого подоконника, посадил на ящик под окном. На подоконнике расставил банки-бутылки, из кармана достал ложки и салфетки. Спросил, как ни в чем ни бывало:

— Который из деток в гости заглянул? Старший али младший?

Рыжая насмешливо подняла брови — с чего бы мне, мил друг, с тобой откровенничать? Громыка пожал плечами, улыбкой сверкнул, потянулся к варенью. Помолчали. Выпили. Душегуб залпом, переговорщица только пригубила. Тишина повисла — поночи даже Любомиру Волковичу говорить уже не хотелось.

На лестнице было тускло, холодно и густо накурено. Яся прятала ладони в рукава свитера, слегка качалась из стороны в сторону и чему-то своему улыбалась. Любомир грустил — наливка сладкая, варенье сладкое. За солью на кухню сходить что ли?

— Слушай, может, суши закажем? — вытащил он телефон из кармана. — Все равно до утра тут куковать, не меньше. Ты как, японскую стряпню любишь?

Полянская сделала вид, что не слышит, достала из кармана один из Любомировских мячиков на резиночке — душегуб только бровь вскинул да хмыкнул весело. Яся бойко забила игрушкой об пол, словно между прочим уронила:

— Шкет Зоре не принес кору какую-то волшебную, о которой они договаривались.

Любомир, не отрывая глаз от мячика, махнул рукой.

— Я его к Елисею отправил. Он снова напился и у вашего подъезда по снегу козликом горным прыгал, песенки в кустах орал, чудом не попался никому на глаза. А про кору я не знал, заберу.

Громыка согрел в руках бутылку с синей настойкой, потом с зеленой. Не стал говорить, что чудо это было — леший Ляк, Елисеем приставленный. Он и Шкета припрятал в кусты, он и с дерева Любомиру Волковичу знак подал. Посмотрел на Ясну, вздохнул тихонько. Ну что это за чудо такое рыжее — лицо каменное, плечи ровные, о чем думает, чего хочет — никто не ведает. Очередные склянки покатал в ладонях, снова глянул вопросительно на ведьму, мол — что это такое будет, с каким таким вкусом? Полянская притворилась, что не видит. Ведьмак лихо прищурился, одним пальцем крышку крутнул прочь, отхлебнул из синей бутылки. Глотнул, сморщился, бутылку отставил. Объяснил, глядя во внимательные Ясины глаза:

— Соколович предупреждал, что за этой вашей пьяной радугой, которая ругается с утра до вечера, глаз да глаз нужен. А у меня, простите пожалуйста, времени смотреть за ним не будет, с Зоряной нашей-то Ростиславовной. Она, вишенка премудрая, решения свои ж меняет быстрее, чем вода с горы катится! С утра, стало быть, в подвальчике, наказывала добыть слезы орла, а теперь — оленя пятнистого. Хорошо хоть только слезы, а не саму скотину. Как я его через Колодец-то проволоку? — Любомир взял зелёную бутылочку. — Рассветет — пойду рогатых расстраивать, чтоб рыдали.

— Уверена, справишься легко. От тебя за один вечер вся коммуналка рыдает, — нахмурилась Яся, вспоминая соседские жалобы. Мячиком о перила застучала ещё быстрее.

Воевода снова отмахнулся, не отрывая глаз от своего мяча в её руках, бутылку не глядя открыл.

— Пустое это всё, вишенка ты моя младшая! — сказал голосом теплым. — Не вечно же вам здесь…

— Вечно, — прервала его Полянская и мячом бить на миг перестала. — Вечно. Зоре здесь еще двадцать лет, а мне — до гроба. Это Огню вы с Глинским и Миром вытащите, а мы с Зорей поможем, как сумеем. Получится — честь нам всем, хвала и бутылка вина. tabГромыка молчал, слушал. Улыбаться перестал. Сказать ей сейчас — вишенка моя рыжая, если Огню вытащим, то и тебя заберём? Тогда, пожалуй, говорить придется, что знает он все о приговоре её кривом, наставнике дурном да о выкупе Мирушки свет Финистовиче. А Соколович не велел. И Ясна Владимировна — не Решетовская, ей нельзя сказать: не лезь, не спрашивай, доверься и сделай, как сказано. Не доверится. Всю душу вынет из него посольская ведьма, протряхнет и обратно затолкает, а своего добьется. В этом у многоопытного воеводы сомнений не было, он хорошо её бумаги читал, много и подробно. И тех, кто знал её, слушал тоже внимательно. И потому улыбнулся Любомир Волкович и закивал беспечно-довольно:

— Вино — это правильно. Но бутылки мало будет. Бочонок ежевичного хочешь, вишенка?

Яся посмотрела на воеводу как-то непонятно, будто и смеяться хотела и плакать, и по шее ему дать с размаху. Вздохнула, подышала на замерзшие руки и заговорила очень ласково:

— Вот смотри, Любомир Волкович. Тебе эта коммуналка — служба. Отработал и домой пошел. Еще вина тут можно выпить, с соседками позаигрывать, с мужиками нашими поссориться. Ты закончишь похождение это славное и пойдешь себе восвояси. А что за собой оставишь?

Ведьмак с удивлением уставился на ведьму: о чем это она? Да ещё с ним как с мальцом неразумным, Любомир даже поморщился невольно. Рыжая потянулась к наливке шоколадного цвета, отвинтила крышку, понюхала, пить не стала. Посмотрела сквозь Любомира и закатила глаза:

— Ну что ты смотришь? Закончатся ваши секреты, и тайные заговоры ваши закончатся. Рано или поздно ведь все кончается. Вы к своей жизни волшебной вернетесь. А мы останемся. Так вот, я с Зорей хочу остаться. Тут хочу остаться. И ты нам всё испортить можешь на раз, радость ты наша душегубская.

Любомир нахмурился, перехватил у Яси свой мячик. Рыжая прищурилась, но резинку отпустила. Глянула на воеводу, вздохнула — нет, не понимает. Обхватила свою шею ладонями, чтобы мгновенно заледеневшие пальцы согреть:

— Коль слово о сварах с соседями и их негодовании просочится к любезным проверяющим, они разбираться не станут. Соседи недовольны в каземате, жалуются? Осужденные виноваты, расселить немедленно. И разметут нас с Зорей клочками по закоулочкам. Будет она себе руки ломать в одном каземате, я под койкой прятаться в другом, а ты с друзьями-душегубами — вино ежевичное распивать. Так тебе понятнее? Можешь, пока ты тут, соседей не сердить? Можешь уразуметь, что мы с Зорей жизнь эту по волосинке собирали, по камешку выстраивали? А ты все поломаешь за седьмицу, просто языком своим заметая.

Ведьма достала из кармана второй душегубский мячик, с силой ударила о стену, поймала, протянула воеводе. Сдула прядку со лба и кивнула на склянки.

— Зеленая наливка — мята, синяя — иван-чай. Суши у нас только Зоря уважает. А сын к ней младший пришел. Глеб.

Любомир уголком губ дернул невесело. Не любил он, когда девочки грустили. С самого детства не любил. Когда сестры тосковать принимались, а особо, когда три-четыре одновременно, дома обыкновенно всякая бесовщина начиналась: тарелки сами собой трескались, нитка на прялке рвалась, молоко скисало, батюшка прекращал к полюбовницам ходить. А уж если расстроить всех шестерых…

— Ах, бесова порода, — возмущался отец, да особо не журил. Своими детьми Волк Святославович гордился немеряно.

Ясна, сидящая на ящике у окна, наклонилась, вытащила из-под батареи свечу, спички. Зажгла. Подумала, все равно же не узнает Громыка, что это она Зориным сыновьям писала, не пронюхает и как письма те передавала. Если душегуб хорошенько подумает, то догадается, конечно, а точно доказать все равно ничего не сможет. Связи у Яси крепкие, надежные. Жаль, конечно, что второй сын, Игорь, не захотел мать навестить, но кисея еще почти что месяц тянется, вдруг передумает?

Воевода мячики по карманам распихивал. Полянская следила глазами за быстрыми, уверенными жестами, из которых всякая показушная леность ушла, и вспоминала в сотый раз, какой Мир был, когда прощался. Зачем он с ней откровенничать начал? В жизни такого не было, что сейчас случилось? Бросить собрался? Живым из того Тридевятого царства не планировал вернуться? Или, спаси Боги, решил, что пришла пора тайны Ясины выведывать?

Просидели они долго. Любомир на телефоне кино включил. Бестолковое какое-то, но всяко лучше, чем молчать в стеночку. К тому моменту, как главной героине, которую спецслужбы скрывали от мести мафии, зачем-то предложили сделать грудь побольше да поэффектнее, дверь на чёрную лестницу скрипнула. На площадку шагнула улыбающаяся, взъерошенная Решетовская. Слетела к ним по ступенькам, у плеча воеводы стала. Наставник вручил ей ложку, пододвинул банку с зеленым вареньем поближе. Огня, натолкав в рот сладкого, зашептала сбивчиво:

— Зоряна там радостная такая, перемешивает что-то, натирает, поджигает. Запах, правда, стоит — хоть из окошка вниз головой кидайся. Так она и окно закрыла — говорит, мешает ей воздух. И меня прогнала — не отсвечивай, мол. Сигарета еще есть? Ну Любомир!.. Эх… Ла-а-адно. А варенье такое осталось? Вкусное, слушайте! Из чего варила?

Яся прикусила губу, чтоб не улыбнуться. Раньше Огняна на любое ее варенье смотрела недоверчиво — спасибо, не хочу, не буду, не люблю зеленое, не нравится розмариновое. А как Громыка ложку дал — все съела и добавки просит. Полянская встала, одернула свитер. Снова кивнула на разноцветные склянки.

— Варенье — киви с лаймом. Пойду Зоре помогу перемешивать.

Душегубы синхронно кивнули рыжей растрепанными головами. Решетовская сбегала на кухню за молоком и хлебом, который испекла, как любит Ясна, с невообразимым количеством орехов и семечек. Любомир Волкович молоко отпил прямо из бутылки, свежей корочкой хлеба довольно похрустел, сережки-лунницы с каплями граната в ушах у Огни пальцем толкнул. Вспомнил Есенечку, аккурат в тот миг, когда та эти лунницы на ладошке протягивала. Глаза зеленющие, губы белые, пальцы ледяные. Красота.

— Серьги видел. Велел передать, что ты — змей коварный, а со змеями у него разговор особый, — радостно отчиталась душегубка.

— Это он мне завидует, — со знанием дела ответил воевода.

Огняна открыла рот ответить, но тут со стороны кухни громыхнуло так, что дрогнули стекла на черной лестнице.

tab— О! Кажется, у нас! — бодро вскинулся Любомир.

В дымном, темном, вонючем каземате металась Зоряна, переворачивая тумбы, полки и коробки. Увидев влетевших душегубов, обернулась, швырнув на пол стул, заорала:

— Где перья? Перья где?!

Волшебный шкаф был разломан на тонкие досточки. На горе этих досточек и некогда висевших в шкафу вещей, лежала неподвижная Ясна. Очень неестественно лежала, и руки её, длинные, гибкие, с расползающимися цветами крови на белизне свитера были выгнуты тоже как-то неправильно. Лица не видно под упавшими рыжими волосами, но из-под кудрей на чью-то куртку тек густой, почти черный ручеёк крови.