Глава 18. Князь

Скупое декабрьское солнце, слабое, ущербное, почти готовое умереть и возродиться в день зимнего солнцестояния, клонилось к верхушкам корабельных сосен, которыми издавна славился лес около Синичанки. Елисей Иванович, замерзая в ненашенской куртке в суровый волшебный мороз, неспеша шёл от этих сосен к своему терему, загребая скороходами снег, и сосредоточенное, замкнутое его лицо не выдавало и десятины тех чувств, что владели душегубом.

Он всего часа два как вернулся из мира ненашей, а всё благостное состояние, подаренное Огниными поцелуями, и Огниными признаниями, и чудным пламенем её оживших глаз, исчезло без следа. Он снова был резок и зол, и готов снести голову любому, кто станет на пути у яростного древлянского княжича. Злая кровь играла в жилах и требовала выхода. Причин тому было несколько: начиная с очередного гневного письма Путяти с призывом поторопиться и заканчивая тем, что даже сейчас, когда на счету каждый день, леший Пуг, исполнитель третьего плана Елисея, умудрился разругаться с Горынычем. Глинский дал лешаку время до утра и пошёл собираться в новую дорогу.

Эти дороги двоились и троились перед его глазами, снились каждую ночь и путались в сознании. Иногда он ехал и ловил себя на том, что забыл, куда путь держит на этот раз: в очередную дружину в поисках несправедливо осужденных, к ещё одному вещуну или старой, забытой всеми, но могущественной и некогда влиятельной ведьме. Все дороги были одинаковыми, и редкие из них приносили ему действительно пользу. Но требовалось пройти все, дабы за сотнями пустых обнаружить единственную стоящую. Теперь Елисею нужно было к реке Смородине — поговорить с Горынычем лично. На Пуга надежды не было никакой. А потом — к Яге Остромировне. Если верить ушлому лису Любомиру Волковичу, у хитроумной ведьмы есть все основания помочь Елисею.

Из лесу за его спиной кто-то лихо свистнул, и, едва наставник обернулся, в него полетела стрела. Тяжелая, медленная, она легко дала себя поймать. К древку была примотана маленькая записка. Елисей кивнул благодарно лесу, поглядел на терем. Значит, Есения дома, раз не хочет его товарищ показываться. Будто в ответ на мысли ведьмака где-то в глубине дома блеснул огонёк свечи. Что-то доброе шевельнулось в груди.

Душегуб развернул принесённую стрелой бумагу и застонал от досады: Ягу Остромировну намедни заключили в каменный мешок без права каких бы то ни было отношений с живыми существами, даже надзорщиками. Что такое жуткое сделала полюбовница военного министра, его осведомитель не знал, и, сдавалось Елисею, в столице тоже никто особо не ведал. Не запретили бы иначе всем с ней говорить, даже страже. Что-то гадостное и неправильное было в этом всём.

Сунув бумагу в рукав и мотнув головой, дабы разогнать всколыхнувшуюся ярость, Елисей двинулся дальше к терему. Подумал — случайность или нет? Подставилась старая да хитрая, или весь волшебный мир теперь круг Елисея свет Ивановича вертится, и это ему дорожку прямую прикрыли?

У самого терема ведьмак стал да замер. Ну, весь-не весь, а таки, выходит, вертится. На его голову.

Сердце наполнилось кровью.

Снег у крыльца был утоптан, будто десяток дружинников по нему ходил, а нет никого. Наставник несколько шагов сделал, присел, в сумерках набегающих следы разглядел. Ни одного целого человеческого видно не было, всё лапами перекрыто — выходит, зверь ходил, ждал, а потом внутрь за хозяином пошёл. Елисей следом шагнул, в сенях шапку бросил, на свет в библиотеку пошёл. В этом терему всё самое интересное всегда почему-то в библиотеке происходило.

Только ведьмак из сеней в первую горницу вышел, почувствовал — что-то огненное по воздуху плещется. И звон тихий, будто есть, а словно и нет его. И из библиотеки низкий густой голос по имени Глинского окликнул. Знакомый такой голос. Душегуб, который за эти седьмицы перевидал немало, только усмехнулся, стянул куртку кожаную да и на тот голос пошагал.

Есения, в кольчужной рубахе поверх теплого домашнего сарафана, сидела в углу на скамье. Спина ровная, руки на коленях сложенные, косы лентами круг головы схвачены. И очень спокойно смотрела на гостя, который за столом устроился, да самобранку коротким обветренным пальцем поглаживал, узор разглядывая. Скатерть едва заметно дрожала противоположным уголком.

Гость был невысок, темноволос, резок и чертами лица, и движениями. Немолод — морщины редкие да глубокие, черные волосы, лентой перехваченные, сединой от висков бегут. Одет богато, да не вычурно. Вроде и без оружия, а беззащитным вовек не назвать. У ног его три семаргла, три огромных крылатых пса расположились, искрами с огненных перьев потрескивают, морды к теплу благословенной печи даже не поворачивают. Гость, не поднимая глаз, махнул рукой Елисею — располагайся в своем терему, княжич, не стесняйся. Душегуб на Есению коротко глянул и за стол напротив сел. В груди у него что-то стянулось туго.

— Здравствуй, Елисей, — задумчиво сказал великий князь Игорь и оставил самобранку в покое.

Будто бы со скукой сказал, даже едва не зевнул при этом. Да в глаза тут же Глинскому посмотрел так, что душегубу показалось — его в воду ледяную сейчас закинули. Скатерть совсем заметно задрожала, Есения вовсе побледнела. Волки напряглись, насторожились — уши подняли, клыки беззвучно обнажили, с крыльев искры огненные стряхнули. Поднялись, по библиотеке разбрелись, тихий звон роняя.

— Ну, рассказывай, — продолжил Игорь. — Как давно на престол мой метишь?

Семарглы огненные крылья сложили и отдохнуть прилегли. Один у окна отдыхать надумал, второй — у двери, третий — у стула Есении. Да так, что та ногой шевельнуть не могла теперь. О крылатых Игоревых волках легенды ходили. Обычные семарглы — то почти собаки, только чуть злее и проворнее. А великий князь себе каких-то особых завёл. Больших, яростных, умных, что черти. Говорили, что Игорь сам их натаскивал, да так, что по одному лишь движению брови те понимали, что сделать нужно — сжечь человека до тла, горло ему перегрызть, увечья какие оставить. Много умели крылатые псы, один трёх душегубов стоил.

— Престол твой, как раньше, так и сейчас, мне без надобности. Я покоя хочу, — не дрогнув, ответствовал Елисей.

Игорь чуть губами дёрнул, улыбку изображая.

— Неожиданно, — ответил он так, что сразу ясно стало, ничего неожиданного для него в том нет, он к любым ответам Глинского готов. — А воспитанница Василисы Преволшебной, что с опекуншей своей в одном из моих теремов нынче гостит, тебе тоже без надобности?

Угроза в его словах была почти не заметной.

— Есения, сходи погуляй, — белым голосом приказал Елисей, глядя на Игоря и не глядя на душегубку.

Великий князь Игорь двинул указательным пальцем, и семаргл, сидевший у её кресла, приподнялся на передние лапы, давая полумавке пройти. Есения остро, цепко посмотрела на своего воеводу, но лицо его было непроницаемым. Семаргл довёл полуведьму до сеней, подождал, пока она наденет поверх сарафана и кольчуги длинный кожух, подпояшется мечом и устроит за спиной лук и колчан со стрелами, а на поясе — малый арбалет.

Дверь за спиной хлопнула, и Есения осталась одна на стремительно темнеющем дворе. Потрескивал мороз. Терем Глинских стоял у самой кромки леса, вдали от других изб, и потому смех играющей в снегу малышни и голоса родителей, зовущих их на ужин, не доносились до рыжей полумавки. Ей будут рады в любом из этих домов, но отойти от терема, где один на один с жестоким великим князем и тремя семарглами остался Елисей Иванович, они не могла. Есения накинула на голову подбитый мехом капюшон и порадовалась душегубской привычке даже под домашний сарафан надевать кожаные порты. Сапоги она тоже сменила в сенях на зимние, и сейчас совсем не мёрзла. Только холодела, думая о чёрных глазах Игоря.

Великого князя, славного победителя минувшей войны, боялись гораздо более, нежели любили. Он быстро думал и быстро бил, был умён и хитёр, не ведал жалости ни к своим, ни к чужим, и этим до дрожи напоминал Есении дядюшку Путяту. Вот только старому древлянину и не снился размах, с которым способен был действовать Игорь. Насколько высока была вероятность, что прославленный и любимый войсками княжич Елисей Иванович станет для великого князя всего лишь разменной монетой, которую потратишь — не заметишь?

Есения сошла с крыльца, прошла по вытоптанному семарглами снегу. Ей оставалось только ходить, гоняя тяжёлые думы и попадая сапогом в точности в свой след. В стане они ходили так часами, тренируясь. Если ступать след в след, никто и ни за что не определит, сколько здесь прошло душегубов, пять или пятьдесят. Есения тоскливо посмотрела на окна библиотеки и повела цепочку следов в другую сторону. Не хватало ещё, чтобы Игорь решил, что она подслушивает.

Прежде, пожалуй, Игорь не глядя снёс бы Елисею Ивановичу голову, одного лишь подозрения в измене довольно. Наплевал бы и на то, что дружины воеводу любят, что славный герой, что в роду последний. Не до Глинских, когда мир волшебный на осколки рассыпается, силу свою теряя, племена одно за другим самостоятельности алчут. Но теперь, когда Глинский с рыжей своей душегубкой головы подняли, несправедливо осужденных вытащить пытались, до правды дойти, когда правда неведомо, где — теперь всё изменилось. И Путята с Вольгой, и сама Есения сделали всё, чтобы слава о последнем Глинском гремела пуще прежнего, светлее прошлого. На Елисея Ивановича едва ли не молились, при чем, оба враждующих лагеря, и те кто за Правь, и те, кто против. А значит, его смерть ударит по Игорю слишком сильно, и престол он уже не удержит. Снесут вместе с престолом и, может, даже Правью и здравым смыслом. Потому что живой Елисей был героем и знаменем, но его можно было ещё низложить, с ним можно было договориться. А вот мертвые герои безгрешны, их убийцы проклинаемы. Понимал ли это Игорь? Есения не знала.

— Эй, рыжик-подберёзовик, тебя что, воевода из дому выпер? — ехидно поинтересовался Любомир Волкович, спрыгивая с волшебного оленя.

Полумавка метнула на него злобный взгляд, и выбившаяся из капюшона коса с распущенной зелёной лентой пошевелилась сама собой, будто змея. Ненашинская одежда наставника наталкивала на определенные мысли, но до мыслей тех ей не было сейчас никакого дела.

Любомир молча выслушал свою бывшую юнку, отвязал от седла большой мешок с чем-то живым внутри и швырнул на крыльцо.

— Шоб тебя, душегуб проклятый, мавки в лес ут-ик-ащили! — пьяным голосом возмутился мешок.

— Чудный совет, — ошкерился Громыка. — Есенька, пошли в лес, погуляем?

— Это кто? — от удивления Есения даже забыла тревожиться о Елисее.

— Это Шкет, — пояснил наставник туманно. Постучал носком о ступени крыльца, так, как это делал Елисей, и мешок испарился.

— Надеюсь, я его отправил в погреб, а не Игорю на колени, — фыркнул Любомир и предложил рыжей руку. — Айда, подосиновик. Да не боись ты, не тронет его Игорь. Хотел бы — не явился бы к Елисею Ивановичу в терем.

Кажется, наставник душегубку не убедил. Она с места не сдвинулась, и всё на крыльцо глядела.

— Идём, идём. Под Игорем и так престол колченог — то угличи воду мутят, то северяне. И если он убьет любимца дружины, престол, того и гляди, подломится.

С тяжёлым вздохом Есения Вольговна приняла руку своего бывшего наставника.

Далеко в лес всё-таки не углублялись, устроились так, чтобы терем видно было. Нашли поваленное деревенскими старое трухлявое дерево, ещё не пущенное на дрова, огонь развели. Сели рядышком: большой, плечистый Любомир и Есения — тонкая, худая, даром, что высокая, всё равно рядом с ним маленькая какая-то, молоденькая. Громыка вдруг очень явственно ощутил, насколько.

— Любомир Волкович, вы с ним у Огняны были, да? — спросила Есения вдруг.

Воевода брови вскинул удивленно-невинно — мол, с чего взяла. Душегубка в ответ поглядела укоризненно — совсем меня, мил наставник, за убогую держишь? Ведьмак хмыкнул, головой мотнул, на полумавку очень прямо глянул, очень весело — Есения смутилась, лицо отвела.

— Как она? — спросила, из-под тонких бровей на воеводу глядя.

Ну что он мог ей сказать!

— Уши проколола, — пожал плечами Любомир.

Он ожидал какого-то особенно язвительного ответа, но почему-то именно новость о дырках в ушах Решетовской обрадовала Есению безмерно.

— Решилась! — засмеялась она и вынула ладошки из рукавов кожуха.

Глядя, как полумавка борется с замочками своих серёжек, Любомир улыбался совершенно не волчьей улыбкой. Душегубка заискрилась вдруг вся, в отблесках костра посветлела лицом и невозможными зелеными глазами.

— Любомир Волкович, миленький! А вы когда её увидите? Увидите же? Передайте ей серёжки? Они ей нравились всегда, я точно знаю. А… Увидите ведь?..

Есения растерялась и, протягивая Любомиру серьги, выглядела настолько несчастной, что суровому воеводе немедленно захотелось сбегать к Огняне и доставить подарок. Даже если бы ему не нужно было сегодня в ночь привязывать буйное кострище к койке и дежурить, дабы её никто не прирезал.

— Увижу, — согласился Любомир с весёлой обречённостью и серёжки из холодной ладошки забрал.

Что-то такое он однажды уже видел — как юнка из наставника верёвки вьёт. И тревожила Любомира в этом раскладе отнюдь не Есения, нет. Ей, полумавке, сама Пряха велела очаровывать каждого встречного. А вот славный воевода Любомир Волкович… Громыка почесал короткую тонкую бородку, бросил на девчонку внимательный взгляд, сережки по ладони перекатил. Красивые лунницы с зернью и круглыми каплями гранатов — будто кровь застыла в металле. Хмыкнул в бороду, серьги в карман сунул. Головой покачал:

— Елисей…

— …ругаться будет, — вздохнула Есения, заканчивая его фразу. — Но я же не сама, я через вас, глядишь, может, и не станет.

Ну как есть верёвки. Любомир запустил пальцы в короткую шевелюру.

— А мне нравится, вам к лицу, — сказала Есения, глядя на стоящие едва ли не дыбом волосы наставника и нервно рассмеялась. Скользнула глазами за его спину, где в просвете между деревьями виднелся высокий белый терем Глинских.

Любомир за взглядом проследил, на косу рыжую поглядел, что Есения теребила, ленту распустившуюся почему-то одной рукой завязать пыталась. Полумавка, что с неё взять. Она и перед лицом смерти будет думать о том, как выглядит, и полагает, что остальные такие же. Решетовская — та только у ненашей сподобилась уши проколоть, хотя насмешек за отсутствие серег пережила немало, он хорошо помнил.

Громыка вообще с удовольствием следил за четверкой очень разных юнцов — Огняной, Владимирой, Есенией и Ратмиром. Елисеево пожарище с Ратмиром до драк не ладило, а Есения будто и была с девчонками, да держалась чуть отстранённо от всех. Вот только, если в стане что-то приключалось, хоть кто-то з четверых там непременно оказывался. Или зачинщиком, или жертвой, или спасателем. А когда собирались все четверо, обычно дело заканчивалось и вовсе исключительно. Любомир даже завидовал Елисею, когда в войну тот забрал всех этих рьяных в свою дружину. Ему достались мудрые да взрослые, скука, одно слово.

Когда в последнюю военную зиму Громыка с людьми встретил дружину Елисея Ивановича под Белым Урочищем, Огняна и чертов прекослов Ратмир уже были лучшими друзьями, Владимира, если он правильно посчитал, уже была тяжела, а вот Есения тогда как-то выпала из их круга. Молчала, держалась в стороне, будто не чувствовала более родства с ведьмаками, к которым относилась лишь наполовину. Обычная история полукровок. Мавки в войну если и не дрались вместе с ненашими, то уж помогать волшебным точно не спешили, а порой и откровенно вредили, наживаясь на вымученных боями ратниках и полуживы мирных. И это, казалось, давило на рыжую душегубку камнем неподъемной вины, будто она была в ответе за своё племя. Огняна всегда шла к ушедшей ото всех Есении, лишнюю горсть орехов в руки совала, волосы расчёсывала и в бессилии брошенный полумавкой меч от крови вытирала.

А через месяц они потеряли и Ратмира, и Огняну. Примчавшийся на подмогу Любомир, дравшийся с Решетовской спина к спине, и всё-таки не сумевший её защитить, ещё затемно вернул остатки дружины в деревню. Его второй воевода, Владимир Ярополкович, ходил между избами, отдавал короткие приказы их дружине да людям Елисея Ивановича и Огняны Елизаровны, а Громыка сидел на ступеньках одинокой холодной избы, где беспробудно спал напоенный сон-травой Елисей. Осиротевшие, не глядящие по сторонам Владимира и Есения то и дело ходили мимо него взад и вперёд, таскали снег, тряпки и вырытые из-под снега и мёрзлой земли корешки. Елисею стало хуже, он надсадно кашлял, не просыпаясь, и Владимира, потерявшая разорванный сапог, бегала по снегу в одном. Любомир остановил черноволосую, бросил ей более-менее подходящий по размеру, снятый с погибшего юнца. Есения после ярости и безумия боя, когда она носилась во тьме алым смертоносным пламенем, впала в усталое оцепенение, смотрела перед собой совершенно круглыми бездумными глазами. Володя одна могла растормошить сейчас полумавку и заставить что-то делать. Она же и Любомира спать отправила — нечего, наставник, вам здесь сидеть. Не поможете. Никому не поможете.

Есения положила тонкую ладошку, больше похожую на птичью лапку, на большую замёрзшую руку наставника, и вырванный из тяжёлых воспоминаний Любомир непонимающе посмотрел на острые пальчики, совсем белые против его загорелой обветренной кожи, когда вторая птичья лапка указала на терем. От крыльца к ним шёл человек.

— Он? — потребовала Есения, не доверяя своим глазам.

— Да он, кто ж ещё, — широко улыбнулся Любомир Волкович и ладонью бородку почесал. Стареет Громыка, эх, стареет. Рядом — девчонка пригожая, а у него из памяти война плещется. Может, от того, что он войну эту и с Есенией тоже разделил, пусть и не так полно, как Елисей. Что война та их всех вместе навек спаяла.

Любомир Волкович знал — не видел сам, но знал, что это рыжая полумавка меч на Глинского направила, когда тот, услыхав, будто Решетовскую в плену замучили, бросился со стоянки прочь, земли под собой не чуя. Говорили, страшен стал воевода в тот миг: ликом чёрен, глазами одними убить может. Злая кровь древлянская требовала мести, немедленной и страшной. Мало какому душегубу хватило бы мужества лицом к лицу с таким Елисеем стать — мог голову снести и своему. Напрыгнуть сзади, по двое, трое, оглушить к лешим — это запросто, не в первый раз бешеных душегубам усмирять. Но вынуть против такого меч — нужна не то отвага невиданная, не то глупость несусветная. Глупой Есения не была, а отважных Любомир любил.

— Всё плохо? — радостно уточнил Громыка, когда Елисей сел третьим на поваленное дерево. — Идём дружно к Горынычу и топимся в Смородине?

— Через десять дней, — со всей серьёзностью пообещал Елисей. — Если за это время не успеем сделать так, как задумали. Игорь дал добро.

— Тю! — Любомир ошкерился волчьей улыбкой и невзначай положил широкую руку на плечи сидящей между ними Есении. — Так мы всё сделаем!

— Если он прилететь успеет, — напомнил княжич о Мирославе и веретене, поворошил сапогом снег. Обмёрзший подол сарафана Есении не понравился ему, и Елисей пнул сапог душегубки — проверить, есть ли порты. Кивнул удовлетворенно, когда из-под подола показались теплые отвороты.

— Да что вы меня как мотанку! — возмутилась рыжая и встала, отпихнув ногу одного наставника и скинув руку другого. — Надоели.

Громыка заржал, плечом товарища толкнул, на полумавку поглядел одобрительно. Елисей его беспечности привычно не разделял, о своём размышляя. На костёр глядел, дышал ровно. Тяжкий разговор с Игорем вышел, но поверил ему великий князь. От того, может статься, что узнал великий князь — три месяца к нему Глинский из-за волшбы пробиться не мог. А ещё узнал, что волшбу ту наложить только кто-то близкий мог. Или от того, что Елисея сызмальства помнил, и в предательство его верить причин не находил. Десять лет назад, когда прежний князь Святослав преставился, Глинский даже слушать о престоле великокняжеском не стал. Игорю удачи пожелал и в лес к душегубам ушёл.

— Елисей Иванович, — Есения дёрнула подбородком и отвернулась от Любомира Волковича. За её спиной полыхал костёр, освещая худую фигуру, — а что будет через десять дней, если мы не успеем?

— Игорь казнит древлян.

— Всех? — радостно уточнил Любомир.

— Всех. Раскола страны он не допустит.

— А зачем ждать? Давай он их прямо сейчас! — предложил Громыка с жаром.

Душегубы посмотрели на товарища возмущенно, но Любомир Волкович бровью не повёл.

— Сами посудите, Елисею там терять уже некого, Есеньке родню, думается, не жалко, а…

Полумавка размахнулась и с искренним удовольствием врезала наставнику в челюсть. Елисей даже останавливать не стал, так его Громыка утомил своими шутками.

— Скорая ты на руку, подберёзовик! Никакого почтения к старшим! — пуще прежнего рассмеялся Любомир Волкович, потирая челюсть.

— Ладно бы древляне, пусть бы изничтожил, — вдруг сказал Елисей, и от неожиданности да от недоброго огонька в глазах Елисея Ивановича душегубы замерли. — Только древляне в дружинах есть, по всей земле нашей. Когда их родню вырезать, а их не тронуть — начнутся свары в войске, драки да убийства. Из войска на мирных выплеснутся. А казнить дружинников без вины — войска взбунтуются, против Игоря пойдут.

— Неужели князь этого не понимает?! — потрясённо выдохнула Есения.

Елисей Иванович поднял на свою бывшую юнку тяжёлый взгляд.

— Понимает, Есень. Всё он понимает.