Глава 17. Танец

Зоряна и Елисей играли в гляделки уже минут пять. Княжич подпирал спиной стену около дивана, скрестив руки на груди. Ведьма, сидя на стуле у другой стены, цепляла кольца ногтями в клеточку. Глинский молчал. Не торопил, не переспрашивал. С бесстрастным спокойствием охотника выжидал, пока Зоряна на что-то решится.

В лаборатории висела густая тишина. На столе, на толстой папке с надписью «ДЕЛО №», лежал мешочек папоротника, добытого у летавиц. Зоря его ухватила сразу, едва увидела, развязала, понюхала, пальцами листок растерла, заулыбалась. А потом на девчонок глянула, глазами погасла, от себя мешочек оттолкнула и прищурилась недобро, да до сих пор от того прищура не избавилась. Любомир катал между пальцами мячик. Решетовская, которой мельтешение мешало, пыталась его отнять, но Громыка, скаля белые зубы, перекидывал мяч на другую руку и продолжал выписывать им быстрые кренделя. Елисей однозначно болел за душегубку — мячики Любомира он терпеть не мог. Мир с Ясей сидели на другом диване рядом, поставив локти на стол и глядя на Глинского и Лешак. Мирослав — внимательно, Ясна — вроде бы и рассеянно, да при этом с Зори глаз не спускала, сквозь ресницы смотрела. Только в самом начале на фамилию «Ольховская» голову повернула и, взглянув на папоротник, губы сжала. На Мирослава не глядела, только руку его гладила. По всему выходило, что с женихом они не поговорили — впрочем, и некогда им было, конечно. Елисей головой качнул. Если Лешак решится в ближайшие полчаса, у них будет ещё время до отъезда Соколовича. В интересах Елисея Ивановича было, дабы разговор этот состоялся, и в Тридевятое побратим ехал с лёгким сердцем — слишком сложной была задача, слишком много живой воды выпил Мир, дабы на человека быть похожим.

Ученая ведьма всё крутила кольца клетчатыми ногтями. Эти клеточки ужасно раздражали Любомира — в мире волшебных ногти цветные бывали, в основном, у трупов. Примерно так же его раздражали Зорины ноги, которые та закинула на стул рядом. Под красивым длинным платьем у ведьмы оказались кроссовки — один белый, второй — красный, и черные носки с надписью: «Крестная мать». Из правого носка торчал засушенный цветок череды. Выше ноги нельзя было рассмотреть из-за подола, и это тоже воеводу раздражало. Вообще, сама Лешак Громыку нервировала. А Елисея, скорее, забавляла. Впрочем, как и он ее. Глинский Любомиру Волковичу сочувствовал — товарищу Зоряну Ростиславовну ещё неведомое количество дней холить и лелеять.

— И зачем мне это нужно? — лениво поинтересовалась Зоря, намекая, что гляделки затянулись. За это время она и словом с Глинским не перемолвились, все и так ясно было. Девичьей фамилией назвал, папоротник правильный принес, значит, про потраву знает. Ту, о которой ведьма по молодости да по глупости мечтала, которую сварить ей удалось почти. Из-за которой она все потеряла.

— Я подумал, что тебе будет интересно, — тем же тоном отозвался душегуб.

Зоряна одобрительно кивнула, сбросила ноги со стула, села прямее и заговорила спокойнее, но все равно с явной насмешкой:

— Втёмную хочешь?

— Хочу, — не смутился воевода. — Так всем лучше будет.

Лешак на Решетовскую посмотрела внимательно, улыбнулась змеино.

— Забудь, не выпытаешь, — сказал Елисей с ласковой гордостью.

Любомир зубами белыми сверкнул, мячик над головой поднимая, Решетовская ухмыльнулась, на Глинского глаза метнула. Зоряна посмотрела теперь не на Елисея, а на Огню с ним. Та хоть и на диване рядом с Громыкой сидела, и мячик его ловила, а за разговором следила внимательно, и сама на Глинского будто вся направлена была, и он — словно за руку её держал, хотя и не касался даже. Лешак вернула кольца на пальцы правой руки, принялась снимать с левой. Сказала очень ласково:

— Тогда с какой стати рисковать?

— Чем рисковать? — искренне удивился Елисей. — Ты ведь и так под петлей ходишь все эти годы. С домовым общаешься, за травками его волшебными отправляешь, лабораторию вон себе организовала.

Зоря уставила на Елисея недоуменные серо-голубые глаза в коротких темных ресницах и засмеялась. Как-то очень весело и очень искреннее. Мирославу каменному пальцем сквозь смех пригрозила. Потом успокоилась, вдохнула, улыбнулась.

— Это верно, вздернуть меня в любой момент могут, — ответствовала раздумчиво. — Так мы все под Пряхой в этом мире ходим. Заболею — не факт, что вылечусь, под машину попаду — от лекарств на операционном столе коньки отброшу, опоздаю на комендантский час — на короткой верёвке повисну. А когда… — тут Зоряна посмотрела на Мира с Ясей и передумала что-то добавлять. — Не страшно, светлый княжич, пообвыкла.

— Если не боишься, стало быть — торгуешься, — удовлетворённо подвёл итог Елисей. — Твоя цена?

Та хмыкнула, пригоршню колец на стул рядом с собой положила. Бровь изогнула хитро, подбородок вздёрнула совсем как Огняна.

— Цена-цена… А как не получится у меня зелье твое?

— Почему не получится? — Елисей перехватил мячик Любомира, в карман сунул.

Воевода, даже не глянув на товарища, вынул из кармана другой — поменьше, и на резиночке. Принялся бить им в столешницу. Огняна, зубами скрипнув, начала новую охоту.

— Записи твои есть, разбирайся, — сказал Елисей Иванович Зоряне, кивая на стол, где лежала толстая папка. — Аль боишься, что без волшбы не по силам будет понять, что двадцать лет назад придумала?

Старшая брови подняла так, что Елисей немедленно ладонь выставил, успокаивая. Подумал, что ученые эти — самолюбивые как сотня чертей и при том нежные, как пролески под снегом. В бороду темную усмехнулся и продолжил медово, да не приторно:

— Все, что нужно, тебе достанем. Из сложного — только веретенце-то и осталось. Так его Мирослав принесет.

— Да глупости ты говоришь, княжич мой светлый! — отбрила вдруг прежде благожелательная Лешак.

Зоряна вскочила, отпихнув стул ногой, зашагала по подвалу.

— Ты же понимаешь, что таскать это бесово веретенце туда-сюда по мирам придется? И я сначала здесь должна буду варить, а уж потом каждый свой шаг твоей девчонке в горах объяснять, чтоб она повторяла, да только с волшбой? А у меня тут волшбы нет, может рвануть так, что любо-дорого. Или наоборот — у меня все прекрасно будет, а у нее полетит к кикиморам, ведь я ее не предупредила. Хочешь свою помощницу без рук оставить? Или без глаз? А время? Иногда же счет на секунды. А травки? Знаешь, сколько того папоротника придется потратить нам обеим, прежде чем я пойму, сколько его на самом деле нужно? Да… да здесь бы вентиляцию проверить! Иначе ж угорим. Нет, ерунда! Я ж не смогу ночами над той кастрюлей бдеть, мне в каземате ночевать положено. Еще микровесы надобно купить, но в горы-то ты их как отволочешь? К чему подключишь? У меня были весы волшебные, точные, да они одни в мире существовали, нет их боле. И росу нужно чем-то заменить, утреннюю. Сейчас зима, если ты не заметил. А вот когда…

Елисей Иванович бросил на Решетовскую победный взгляд, та одними уголками губ улыбнулась. Мирослав княжичу едва заметно кивнул, а Любомир выдохнул и мячик на резиночке круг пальца обмотал, скосив глаз на старшую ведьму. Вздохнул — странная молодуха, не сказать хуже.

Выглядела Зоряна и правда забавно: спина ровная, волосы дыбом, руки мечутся, губы пришептывают. Любомир, всякий раз, когда она мимо него проходила, на ноготок, но отодвигался, пока едва в Решетовскую не впечатался. Душегубка его локтем пребольно пихнула, сама едва при том не свалилась невольно. Громыка душегубку за локоть придержал, слова не сказал, да вздохнул тяжело, признавая, что Лешак-то права. Это ж придется семарглом носиться из одного мира в другой, травки собирать, коль закончатся, за Володей смотреть, чтоб не убилась, Сейку в горнице запирать, чтоб к вареву не полез, да еще и наставления этой юродивой слушать и заучивать. И ведь кому придется? Ему, понятное дело, у него память — что зеркало волшебное, все замечает, всё хранит.

Лешак тормознула с разгону, чуть в диван не врезалась. Посмотрела на Любомира Волковича сверху вниз, как на дерево, что в лесу сотни, помотала головой, кивнула, пихнула Громыку в плечо, чтобы спину подставил. Вытащила из кармана блокнот, из-за пазухи — карандаш на цепочке и, пристроив блокнот душегубу на плечи, принялась записывать.

Воеводы переглянулись. Любомир — глаза горестно закатив, Елисей — посмеиваясь, Мирослав — снисходительно. Яся на стол руки положила, на руки голову устроила и сделала вид, что дремлет.

— Вот все это, — потребовал резковатый голос Зоряны, — мне к завтрему чтоб было. Если о цене сторгуемся.

Елисей бумагу взял, прочел, кивнул. Любомиру передал, что-то знаком показал. Громыка кивнул, мячик на резиночке круг пальца в другую сторону закрутил.

— Тогда так, — тон Глинского изменился. Он более не договаривался со своенравным учёным, а раздавал указания своей дружине, — с нас веретено, с Любомира — связь с волшебным миром и безопасность. Огняна — на тебе всё, что может понадобиться Зоряне, включая работу в лаборатории, ты у Кошмы неплохо справлялась. А Ясну Владимировну…

Елисей замолчал и поднял брови, столкнувшись с гневным взглядом Мирослава и весело вспыхнувшим — Полянской. Сейчас же у рыжей из рукава объемного свитера грянула музыка, она подскочила от неожиданности, телефон как скоморох из свитера вынула, кнопку нажала.

— Яся, чтоб тебя черти съели, где ты носишься, ненормальная? — заорала трубка так, что всем в лаборатории слышно было. — Твой выход, пять минут до объявы! И чтоб…

— Семь! — неожиданно жестко крикнула Ясна в трубку. — Семь минут, Катя, что хочешь делай!

Яся швырнула телефон на диван, стянула через голову широкий свитер, сбросила длинную юбку, наступила на нее ногой, отшвырнула. Любомир закашлялся. Под одеждой у Полянской оказался костюм — зеленый, переливчатый. Не то юбка несшитая, не то шаровары с разрезами, так сразу и не понять. Да верх нескромный, камушками изукрашенный. Грудь закрывает, а спину — наоборот, во всей красе показывает. Соколович спокойно с пола вещи невесты подобрал, сложил, рядом с собой пристроил. Бровью не дёрнул, но и на товарищей не глядел.

Елисей, стараясь не расхохотаться, смотрел как его Огня сунула рыжей гребенку в руки, а Зоряна — помаду. Тихая прежде Ясенька крутанулась вокруг себя ураганом, ухватилась за Мирослава, дабы не упасть, лиф поправила. Вскинулась, губы наскоро накрасила, кудри гребнем рванула. Высокая, красивая, руки голые, шея белая, колени в разрезах той странной юбки круглые, ногти на ногах черным выкрашены.

— Зоря, скажи все, что надо, я все сделаю, — колокольчиками прозвенела рыжая.

Елисей подумал — голос у Полянской добрый, когда говорит нормально, а не шепчет тихо. А еще подумал — Зоряне говорит. Не Миру, а Зоряне.

Рыжая меж тем сверкнула глазами на жениха, улыбнулась остальным и за дверь вылетела. Едва дверь закрылась — Соколович на Глинского глаза поднял и сказал веско и холодно:

— Ясна не участвует.

Сказал так, что Елисея сразу потянуло дать любезному побратиму в челюсть. Тут дело большое, возможность и саму Полянскую из пожизненного заключения вытащить, а Мирослав Игоревич решил пылинки несуществующие с зазнобы своей сдувать. Наставник чуть голову повернул, отметил гневно прищуренные глаза Зори, недоуменно вскинутые Огнины брови. К Миру повернулся.

— Я не прошу твою невесту на аспиде тучи рассекать, — спокойно ответил Елисей. — Я хотел, чтоб Ясна Владимировна оберегала от всех возможных напастей в доме культуры. Она здесь всех знает, её, по всей видимости, все любят. Любого заболтать да отвлечь сможет, и никто ничего не заподозрит лихого. Ясна…

— Ясной рисковать не стану, — голосом Соколовича можно был запросто гвозди заколачивать.

— Надо к князю Игорю, Елисей Иванович, — безысходно покачал головой Любомир Волкович, — надо пробиваться…

— Что? — не понял его тона Глинский.

— Говорят, клетка у него роскошная есть, что для Жар-птиц. Как раз Ясна Владимировна туда поместится…

Мирослав на Громыку глянул чуть ли не с ненавистью, да слова не сказал. Зоря заржала боевой лошадью и рядом с Мирославом чинно села — помолчать да послушать. Огняна скорчила рожицу, устраиваясь на диване между Любомиром и Елисеем.

— Как мы только Любомира Волковича прятать будем? — уточнила Огня у Елисея. — От него волшбой за версту несёт, попадёмся же.

— На видное место положим, — сверкнул ей глазами Елисей.

Огняна на Мирослава глянула, на Громыку взгляд бросила, и к Елисею повернулась, догадавшись.

— Надзорщиком?!

— Угу. У Мирослава Игоревича — небольшой отпуск. Любомир Волкович взял его дежурства, всё чин по чину.

Решетовская засмеялась так радостно, что у Зори брови сами на лоб поползли. Она такого смеха не слышала у душегубки ни единого раза за все три месяца. Даже когда та пьяная была. Впрочем, рядом с княжичем этим, поди, не удивительно.

Душегубка тем временем глазами по лаборатории кинула, прищурилась и хитрый взгляд на княжича своего метнула.

— Говори, — потребовал он, ухмыльнувшись в бороду.

Огня повернулась к нему, об остальных в миг забыв.

— Конец года, — начала она, и темные глаза её сверкали. — У нас за месяц уже было три сверхнадзорные проверки: на отсутствие свар с соседями, на надлежащее состояние волшебного стола и отсутствие запрещённых к хранение предметов. Могут вполне проверить работу и досуг, а, значит, лабораторию найдут без проблем.

Елисей на Мирослава глянул, тот кивнул — запросто.

— Другое место? — азартно предложил княжич.

— Выследят, — радостно ответила Огняна, и наставник так залюбовался разгоравшимся в ней давно потерянным огнём, что глаз оторвать не мог. — Так пусть след так и ведёт сюда. Сделаем Зоряне Ростиславовне совершенно легальный… как это называется? кружок? Никаких запрещёнок, будем учиться красить лён крушиной. Пусть об этом знают все, даже Вика. Ну, соседка Вика, — пояснила душегубка Глинскому. — Она здесь костюмером и актрисой, видеть нас будет постоянно. И пусть! И даже сходит поглядеть, как лён красят. А настоящую лабораторию мы сделаем через двери. Там пустое помещение. Перейти — несколько мгновений всего.

— Снимем на мои подставные документы, комар носа не подточит, — подхватил Елисей и широко улыбнулся своей душегубке. Остальные умолкли, следя за их разговором, притихли. Зоря тянула губы в неровной ухмылке, Мирослав слушал внимательно. Любомир откровенно любовался — эти душегубы никого вокруг не замечали.

— А всё, что нужно, доставим ночью через двери, что на улицу ведут, — предложила Огня.

— А кружок можно как раз реконструкторский, по истории костюма. Тогда никаких вопросов не будет, если где-то увидят вас с травами и вообще любыми артефактами, — Елисей.

— Главное, чтобы желающие красить лён вместе с нами не нашлись, — Огняна.

— А вы только готовитесь к открытию, нарабатываете учебный материал, — Елисей.

— Тогда хоть что-то действительно придётся наработать, — Огняна.

— Если что — у Кошмы стребую, — Елисей.

— Вот примерно так они взяли Белое Урочище, — пояснил Любомир Волкович Соколовичу и Лешак.

Елисей с Огняной опомнились, друг от друга оторвались, на остальных посмотрели. Решетовская, получившая наконец-то осмысленное и важное дело, как по щелчку стала почти совсем такой, как прежде — пылающей, вдохновлённой, живой. И плевать ей было в тот миг на волшбу и на то, что только за их разговор она трижды приложилась коленом об стол и ободрала палец о торчащий из стены гвоздь. Она если и не чувствовала себя полноценной, то хотя бы смогла дышать. Почти свободно. Будто ослабила сковавшие грудную клетку обручи, будто снова стала воеводой, которого в ней видели наставники.

Ни Мир, ни Зоряна такой Решетовскую никогда не знали и увиденному дивились. Откуда им было ведать, что Елисей с Любомиром как раз не знали другую Огню — ту, что сидела на своей койке и в шкаф часами глядела. Ту, что по ночам дралась с Мирославом насмерть и не знала, как пережить ещё один день. Ту, что искала самые тонкие ниточки, что не дали бы огромному чёрному небу сомкнуться над нею пустотой и безысходностью. Та, прежняя Огняна, была и вправду степным пожаром и никакой безысходности не признавала.

Зоряна на душегубов всех разом поглядела, выдохнула долго-долго, а по выдоху сказала:

— Три цены будет, Елисей свет Иванович. И то — за то лишь, что попробую. Обещать ничего не буду, но цену заплатишь.

Елисей Иванович кивнул, слушать приготовился.

— Безопасность моих сыновей, все то время, что будешь забавляться — раз, — отрубила Зоря.

Сказала — и на княжича глянула, что ответит.

— Сделаем, — кивнул Елисей и Громыке кивнул, мол, твоя забота будет.

Любомир плечами пожал — моя так моя. Уже знаю, кому поручу. И мячик крутнул лихо, да о стол им застучал.

— Безопасность Ясны Владимировны — два, — потребовала старшая.

Мирослав глазами на Лешак сверкнул, да промолчал. Ведьма ученая легко улыбнулась, надзорщика по плечу погладила и неожиданно мягко сказала, чуть ли не нежно:

— Поверь, знаю, о чем прошу. Вторая пара глаз лишней не будет, — тут же повернулась к Елисею, пропела насмешливо:

— И одну просьбу мою выполнить, тоже втёмную. Ничего нового для тебя, княжич, не гляди так.

Любомир Волкович больно ударил мячиком Огняну — не рассчитал, что она сунется, когда он игрушку свою не в стол, а в диван бросать стал. И потому душегубка не сразу поняла, что попросила старшая ведьма, и на что Елисей Иванович согласился.

— Договор, — ответил Елисей раньше, чем Огня успела слово сказать.

Старшая на стуле удовлетворенно усмехнулась, руки на груди скрестила, Глинского копируя, и младшей язык показала. Решетовская, громко застонав, вырвала у Любомира мячик и швырнула в дальний угол под одобрительным взглядом Елисея. Потом уронила голову на деревянную столешницу, вытянула в направлении Зоряны руку и простонала возмущенно:

— Если что, целовать тебя Полянская будет!

— Как целовать? — подал голос с дивана Громыка, и его глаза немедля загорелись живейшим интересом.

— Беззаветно-любяще! — отрезала душегубка сурово. — Я в себе столько любви к Зоряне Ростиславовне нынче не ощущаю.

Огняна подняла голову, ткнулась глазами в побледневшего Елисея, который сразу вспомнил, когда поцелуй беззаветно любящего нужен. Перевела взгляд на Соколовича, что и вовсе каменным изваянием прикинулся. На Лешак глянула, но та улыбалась так, будто одновременно и счастлива была невероятно, и плакать хотела немедленно. Зоряна убрала волосы со лба, повернулась к Мирославу. Сказала почти спокойно:

— Я пойду, Ясна танцевать должна.

— И я с вами, Зоряна Ростиславовна! — вскочил Громыка, на Елисея с Огняной глянув хитро. — Мир, все ходы и выходы из этой пещерки Аладдина покажи?

Соколович молча за ними вышел, душегубов одних оставив. Елисей, времени не теряя, Огню к себе потянул, её смех губами собирая.

В зрительный зал Елисей вошел четверть часа спустя, аккурат к последнему танцу Ясны. Придержал за собой тяжеленную дверь. Нашел глазами у стены высоченного Любомира, взъерошенную Зоряну и Мирослава, безупречно спокойного. Подошел, глаза на сцену перекинул. И поперхнулся, не сразу осознав, что тот буйный чёрно-огненный вихрь, на который все в зале не дыша уставились, — переговорщица, уполномоченная Ока, Полянская Ясна Владимировна. Светло-рыжие волосы только подсказали. И лицо Соколовича, дикое и горькое.

На сцене под одни лишь дробные барабаны плясала девчонка. Разом и нагая, и одетая. И кроткая, и ярая. И резкая, и плавная. Она так вела плечами, так грудь её дрожала мелко и сладко, что любому мужику в зале ее хотелось тащить в самый темный угол, рвать расшитый камнями лиф и рыжие кудри на кулаки наматывать. А через миг она же голову к плечу клонила, да так, что всех, кто рядом был, тянуло накрыть те плечи плащом, на руки девочку подхватить и унести далеко, чтоб не обидел никто. Еще через два вдоха, на третий, рыжая принималась кружиться на пальцах, мелко бедрами ритм выбивая, и бахрома ту тряску делала такой бесстыдно-откровенной, что захватывало дух даже у женщин. И юбка несшитая чуть не до бедер ноги обнажала, софиты блестки на них выхватывали вспышками мелкими. На щиколотках браслеты звенели, а Ясна смеялась весело, волосы водопадами огненными то вниз свергала, то рукой тонкой обратно на спину перекидывала, бахромой на лифе и бедрах за барабанами вслед подрагивала. По душе была ей эта пляска буйная, которая приличной девице не пристала. По самой сути её.

В зале кроме барабанов ничего боле слышно не было. На рыжую смотрели все. И мужчины, и женщины, и чада даже. Любомир сиял почти детским восторгом, Зоря, губу прикусив, будто улыбаться хотела, да на Мирослава косо поглядывала. Мир молчал, не шевелился. И на сцену смотрел, а словно сквозь нее. Елисею в тот миг побратима жалко стало. Мирослав-то сам молодец правильный, всегда таким был. На волю себя отпускает раз в году по большим праздникам. А для этой бешеной — ни обычаев, ни уставов, ни взглядов косых, ни собственной жизни не существует. Что хочет, то и творит. Не получится явно — окольными тропами пойдет. Завернут с околицы — подкоп пророет. Как ты вообще с ней справляешься, друг мой милый, Мирослав Игоревич?

Барабаны умолкли. Рыжая на спину рухнула, руки за голову уронила. Ноги в коленях беззащитно согнуты, грудь вздымается высоко и часто. Зал дружно выдохнул. Елисей наоборот, вдохнул.

— Ах, Мирослав, ах, свет наш Игоревич, — насмешливо обронил Громыка. — Я полагал, к какой-нибудь зануде сватов зашлёшь, вроде себя. А тут — ну ты погляди, какая славненькая бесчинница! И…

— Любомир? — тихо попросил Глинский.

— Ась?

— Заткнись! — хором рыкнули побратимы.

Любомир Волкович головой качнул, улыбнулся по-звериному и пошёл девчонок собирать, домой провожать.

Самый дальний и самый темный угол за сценой был завален спортивными матами, пробковыми пнями и новогодней мишурой. На одном из матов лежала в чёрном восточном костюме Полянская, уперев босые ноги в стену, и отбивала ступнями какой-то бойкий ритм. В руках она вертела лохматую гирлянду и старательно разрывала ее на тонкие полосы. Вошедший Мирослав, глядя на свою рыжую, не удержался, хмыкнул. Ковер ей купить, что ли, дабы на полу могла дома валяться, как любит? И окно на всю стену прорубить, с подоконником в аршин?

Ведьма повернула к нему голову, улыбнулась, потянулась встать. Соколович махнул рукой — не надо, лежи. Шагнул, сел рядом спиной к стене, так, чтобы его лицо совсем в тени было. Живой воды Елисей ему глотнуть еще дал, но мало ли. Перекинул босые ноги себе на колени, рыжую прядь пальцем подцепил. Сказал так спокойно, как только мог.

— Уезжаю.

— Служба? — привычно-весело спросила невеста, будто и не была только что со всеми в том подвале, и не слышала, что Глинский говорил. Душегуб ладонью лоб потер и на Ясины густо-черные ногти уставился. Подумал — а ведь она сейчас нарочно ему возможность солгать дает. Или промолчать. Потому и ничего про веретено, про Глинского, про разговор тот не спрашивает.

Рыжая меж тем изогнулась как-то хитро, свои ноги с колен душегуба сбросила, голову туда пристроила. Мирослав ей в глаза внимательно посмотрел и покачал головой: нет, не угадала, не служба это. Больше.

— В Тридевятое.

Сказал и даже в темноте увидел, какими удивленными глазами Яся на него уставилась. Брови взлетели, губы дрогнули. Открыла рот. Закрыла. Моргнула. Снова открыла, явно спрашивать дальше хотела. Закрыла. Губу прикусила. Пальцы на груди переплела, глаза отвела в сторону и промолчала. Мир про себя выругался от пяти этажей и выше. Прекрасно его девчонку послы вымуштровали, любо-дорого просто! А он, видать, все ее навыки еще отточил извечным своим: «Служба, Ясь. Не спрашивай. Не скажу. Не велено».

Некстати вспомнилось, что рыжая так и не спросила ни о чем тогда, после Шкета. А он еще два дня дергался, все думал — почему молчит, о чём таком узнать хочет? Потом рукой махнул: не спросила — и ладно, ему же проще. Зато сейчас мысли голову разрывали: почем у не спросила-то? Боится? Не хочет? Не интересно? Не верит?

Соколович провел пальцем по Ясиным губам. Все в первый раз сложно, Мирослав Игоревич, но ты же славный воевода. Ты в бой ходил, ты в засадах сидел. Китеж-град твой, Карповка, и много чего ещё твоё. Что, неужто три слова сказать сложнее будет? Погладил невесту по голове, и тяжело, будто обдирая язык о камни, вытолкнул:

— Веретенце то. Зоряне.

— А ты почему? — не поняла ведьма.

— Оно у родни отцовской. Мне проще.

Полянская рывком села, ухватив жениха ладонями за плечи. Мир чуть голову вправо наклонил, где тень гуще, чтоб лица его совсем не разглядеть было. И дернулся от удивления, услышав, как его нежная Ясенька рычит голодным медведем:

— Какая к шайтанам родня, Мир? Отцовская? Снова? Копытную изучил, теперь с пернатой хочешь поближе познакомиться? Давай еще годика три жизни в печку бросим!

Душегуб на невесту уставился такими же удивленными глазами, как она давеча на него. Боги, да Яська, оказывается, злиться умеет! Нет, ну бывало раньше, ругались они. Она, вернее. Кричала, капризничала, обижалась. Но без злобы же все было. Или он не помнит? Он, если уж совсем честно, сейчас первый раз смотрел, как она танцует. И все еще не уверен — целовать ее за тот танец или придушить. Обидно другое. Для него она никогда так не танцевала.

Видя, что он молчит и только смотрит, Ясна в минуту захлопнулась. И на дверь с пудовыми замками стала похожа. Воздуха глотнула, опять заулыбалась так же спокойно-весело, как обычно с ним всегда о службе говорила. Соколович скрежетнул зубами и стенку глазами поискал — головой о нее приложиться. Божедурье ты, Мирослав Игоревич! Это тебя стрелять учили. А ее — тайны чужие не выпытывать. Потому что скажи она хоть слово лишнее в гадюшнике своем посольском, и счет на десятки жизней пойдет, а то и больше. Говори теперь. Елисея с Огней вспоминай и говори, воевода.

Мирослав перехватил Ясну за пояс, посадил себе на колени так, чтоб можно было обнимать, а лица его она бы не видела. Заговорил тихо, спокойно, губами по виску задевая.

— Про веретенце тебе Зоря расскажет. А я быстро обернусь. Безопасно. Мне все отдадут, что попрошу.

— Врешь ведь? — отстранилась от его плеча Яся и руки в светлые волосы запустила, душегубскую косу расплетая.

— Что все отдадут? — хмыкнул Мирослав, не отрывая губы от ее виска. — Вру, конечно. Только веретено, если попрошу правильно.

— А то, что безопасно? — насмешливо спросила рыжая, обнимая крепко и в шею целуя.

Душегуб глаза закатил.

— Я их о войне предупредил, как только мне Елисей шепнул. Ненаши к ним дороги так и не нашли, хотя искали.

— Это жена твоего батюшки такая искусница прятать? — улыбнулась рыжая.

— Была. И муж второй ее. И сыновья, — кивнул душегуб.

— Мир, — дрогнувшим голосом спросила Яся, — Мир, ты мне все это почему говоришь-то? Ты там умереть собрался? В том Тридевятом?

Соколович взвыл про себя. Мука ж это какая, оказывается, правду говорить! Невеста твоя сразу думает: а чего это ты такой честный, не к добру это! И что ей говорить прикажете? Что вообще в таких случаях говорят, дабы не перепугать до смерти? Врать снова? Кстати, а мысль-то богатая. И легко это, и верится куда охотнее. Мирослав уже и рот открыл, да в последнюю минуту передумал. Сказал почти правду:

— Не хочу, чтобы ты волновалась.

Яся в темноте ему в лицо вглядывалась очень пристально, даже пальцами по щеке пробежалась. Уронила руки, спросила, под его тон подлаживаясь:

— Когда обратно ждать?

— Дней семь. Может, больше.

Мирослав встал, рыжую тоже на ноги поставил. Поцеловал в губы, еще раз поцеловал. Протянул так, как только он умел — вроде и насмешливо, и серьезно:

— Костюм красивый. Вернусь — примеришь?

Повернулся и пошел. За спиной услышал задумчивое Ясино:

— Примерю. А если без новых шрамов вернешься — еще и станцую.