Глава 16. Фестиваль

В широком коридоре местного дома культуры Огняна Решетовская рядом с Зоряной Лешак расчесывала уже десятую по счету малявку и шепотом клялась, что в будущем, прежде чем ответить Зоряне: «Да, разумеется, я помогу Ясне с фестивалем», она тридцать раз подумает. Нет, не тридцать. Сорок. И всё равно откажется.

Со сцены звучала восточная мелодия — тягуче-веселая, драматично-задорная. Фестиваль восточных танцев, на котором ведьмы помогали Полянской, съел у них две седьмицы свободного времени, сто две версты нервов и серьезно подорвал желание Решетовской иметь детей в ближайшие лет десять. Лучше — двадцать. Потому как Ясна Владимировна записала на конкурс своих самых младших учениц. И сейчас все эти шестилетки ныли, хохотали, прыгали, теряли перья, швырялись туфлями, хотели к маме, конфетку, фото, видео, и, по мнению душегубицы, розг.

Решетовская никак не могла поладить с венцами для третьего по счёту танца и держалась уже на одном лишь упрямстве. Ей куда больше нравились те выступления, на которые волосы девочкам нужно было просто расчесать и ничем не украшать — это хотя бы не требовало ловкости, которой у нее не было. Малявки орали, но Огня чесала безжалостно. Каждую. До состояния шелкового полотна. Когда этот фестиваль наконец-то закончится, она выпьет сон-траву, честное слово. И плевать на какой-то особенный случай.

Огняна поправила перо в кудрях последней танцовщицы и бросила короткий взгляд на маячившую у сцены Полянскую. После отравления древлянским пахучим зельем, когда они все четверо едва не ушли в Навь, Ясну качало, что березу в бурю. Она то молчала печально, то пела весело, то злобилась нервно. И всё без особых причин. Стоило признать, что огрызалась она только на девчонок, с Соколовичем старалась быть милой и ласковой.

Мирослав же после Сивкиного морока, а пуще того — после злополучного ночного отравления — вцепился в свою Ясеньку как водяной черт в корягу. Провожал в клуб, встречал, таскал на руках через лужи, бегал утром за какими-то мудреными рогаликами и варил кофе с тертым шоколадом. Ясна от заботы той скучнела и бледнела, Зоряна кривилась и молчала, Огняна глядела и думала, выздоровевший ее стараниями Воробей отпускал ядовитые шпильки. Мир нервничал, Решетовская его жалела и кормила котлетами. Душегубка даже пыталась с Ясной поговорить, но та лишь улыбалась ей ласково. Причем действительно ласково, по-доброму, а не насмешливо, как раньше. Более того — теперь, уходя на пляски свои полуголые, рыжая всех целовала на прощание. И Огню тоже. По своей привычке — в волосы.

Огняна тогда понаблюдала за все этим, поглядела, да и на турники с Соколовичем ходить отказалась. Мало ли, статься может, ревнует рыжая? И так в коммуналке на двух душегубов смотрят загадочно, взгляды бросают неприятные и бубнят то-то непонятное. Марина как-то о шведской семье начала распинаться, да только Зоря рявкнула так, что стекла в кухне дрогнули. Потом поинтересовалась, не надоели ли Марине ее волосы и хочет ли свою курсовую в срок, так Скарапею из кухни как ветром выдуло. Огня хотела, было, спросить про эту шведскую семью, да старшая ведьма была тогда такая лютая, что младшая решила отложить вопросы.

На турники, к слову, душегубы Ясю всегда с собой звали. И рыжая даже с ними сходила несколько раз. Пока они отжимались, подтягивались да дрались, та на качелях чуть ли не солнышком летала. Два раза с ними сходила, а потом наотрез отказалась от такого удовольствия. Простите, мол, душегубы дорогие, скучно, да ещё и холодно, а как вы друг друга бьёте, я и так по ночам любуюсь. И, казалось, совершенно не беспокоилась о дружбе жениха и товарки.

Но Решетовская уже знала: у Полянской что на душе, то весьма редко бывает на лице да на языке. Потому от тренировок отказалась, хотя они здорово поддерживали её это время. Стала просто сбегать от коммунального кошмара на чердак — там и подтягивалась на деревянной балке, загоняя в ладони занозы, там и читала, сидя на старом матрасе, найденном в недрах коридора и оказавшимся ничейным. Много думала — о Светозаре, о Елисее, об этой новой войне с Путятой, и её, Огняниной, роли в этой войне. Непривычной, внезапно куда более трудной, нежели могло показаться со стороны. Ждать — это самое сложное. Ожидание и неизвестность выматывают душу более, нежели самый жаркий бой. Когда одна мысль назойливая в каждый твой шаг вплетена, жуткая мысль — а жив ли? Мирослав к Огняне на этот чердак захаживал, как кому-то из них невмоготу в коммуналке становилось. Там они курили и говорили — о прошедшей войне, о Елисее и о том, что о нем в казармах слышно.

— Не трогай моё перо, у тебя своё есть! — заныла малявка под локтем у Решетовской.

— А ты мне на тапочек наступила!

— Цыц! — рявкнула полушёпотом Зоряна, когда стоявшие ближе к сцене артисты стали на них оглядываться.

Мимо по коридору проплыла смуглая рослая красавица в белоснежном костюме и с огромным кораблем на голове. Мелкие затихли и забыли дышать, провожая взглядом девицу. Огня, воспользовавшись моментом, внимательно оглядела буйных шестилеток. Десять девчонок, замотанных в полупрозрачную ткань, топтались, преданно глядя на кораблеголовую танцовщицу.

Огняна ничего не понимала в восточных танцах, но список команд и откликов честно выучила на зубок. Равняла детям спины, плечи и стопы, ладила костюмы и водила строем. И потому, едва на сцене затихла музыка, а корабль скрылся в гримерке, скомандовала негромко:

— Лена! Спина! Наташа! Обулась!

Махнула успокаивающе Ясне, которая из кулис уже подавала ей знаки вести детей.

— Вперед! Перья не теряем!

Шеренга девчонок относительно ровно пошагала к Полянской. Ясна приложила руки к груди, обозначая горячую благодарность, ведущая страдальческим голосом объявила бэби-группу студии восточного танца «Лейла», заиграла бодрая восточная музыка, и Огняна счастливо выдохнула. Всё. Теперь просто посидеть в гримерке, дождаться конца этого разноцветного мельтешения, пока родители — благо, сами! — переоденут и разберут детей, потом три или четыре танца Полянской, да и можно спокойно идти с девчонками домой.

— Огня, а, Огня? — ласково прогудела рядом Лешак, и Решетовская поняла, что поторопилась праздновать победу.

— Нет, — душегубица мотнула головой. — Не стану, и не проси!

— Клянусь, все совершенно безобидно будет! Три минуты, три всего лишь! — голос старшей звучал почти умоляюще.

Огня повернулась к Зоряне. Старшая сегодня расстаралась — надела платье длинное и волосы уложила красиво. Даже накрасилась. Вернее, Ясна поймала одну родительницу, с которой давно приятельствовала, и велела той Зорю с Огняной накрасить. Решетовская стоически вытерпела, более того, результатом осталась довольна. А Лешак помчалась ловить очередное чадо, которое карабкалось на кем-то забытую стремянку, и в результате осталась с одним накрашенным глазом. Теперь, если смотреть справа, Зоря была похожа на прекрасную русалку, а если слева — на замученную мышь. Дети сначала хохотали, потом привыкли. Душегубка прищурилась, рассматривая Лешак, по-кощеевски улыбнулась и сурово отрубила:

— Раки не выжили.

— Зато мы после тех раков выжили! — азартно возразила учёная ведьма и тут же под суровым взглядом Огни прикусила губу.

Зоряна, заполучившая в пользование полфлакона мертвой воды, придумала и сварила противоядие, испробовала его на свежекупленных раках, а теперь жаждала испытать на себе. Посидев в своём подвальчике неделю, Зоря обнаружила, что отвар мать-и-мачехи с васильком при определенных условиях томления в молоке имеют свойства, близкие к поцелую беззаветно любящего. Правда, раков воскресить изобретенным снадобьем не удалось, но Зоря утверждала, что рецептура на людях точно сработает. А раки — что раки? Откуда у раков любовь-то?

— Ты скормила нам отравленных раков? — угрожающе прошипела душегубка, вспоминая тот ужин. Белая скатерть, яркая зелень, мирославовская уха, Ясина рыба и горы здоровенных красных раков, которых они заедали испеченным Огняной хлебом. Как рыжая и заказывала — с тыквенными семечками.

— Птица моя, ты чего? Разумеется, я сначала на себе проверила! — отмахнулась Лешак, и вид у неё стал самый невинный.

Решетовская горестно и громко вздохнула, но ничего не сказала. Совсем ничего. Решила, что лучше Ясне нажалуется, когда та перестанет изображать из себя сирина, невесть о чём тоскующего. Произойти это могло в любой момент, главное — не проворонить.

— Огнян, ну что тебе стоит? — не унималась Зоря. — Зоряна Ростиславовна! — шепотом рявкнула душегубка. — Я не стану тебя убивать, и не заикайся даже! А как не очнешься? Да мне Полянской всю жизнь слезы вытирать придется!

— Ретроград ты, Огняна Елизаровна! Науку тормозишь! — возмутилась та, попытавшись пнуть младшую по голени.

Душегубка увернулась и махнула рукой в сторону сцены.

— К Ясне Владимировне иди! Она у нас новатор!

Зоряна подавилась воздухом. Дала девочке книжки почитать, называется! Это ж какие ещё слова она за это время выучила-то?

— Огнян, а ты сколько книг прочла? — уточнила она тихо и ласково, каким-то веером обмахиваясь. Видать, у артистов стащила.

— Твои — все, — о чем-то своем думая, ответила младшая. — А еще Ясна «Три мушкетера» давеча принесла. И графа какого-то, через дефис. И ещё что-то, не смотрела ещё.

Старшая ведьма посмотрела на младшую с уважением. А ведь всего-то месяца полтора на чердаке сидит, в книги вцепившись. Толковая девка оказалась. Если ее еще удастся приобщить к какой-нибудь хорошей ненашинской музыке, она, Зоря, будет считать свою задачу по развитию молодого поколения выполненной.

Еще Лешак очень радовало, что Решетовская теперь выглядит как девица, а не оборвыш недокормленный. И дубленку длинную согласилась купить, и сапожки выбрала, и уши проколола. Зоряна сама отвела Огню в салон, себе четвёртый прокол заодно сделала. Огняна прямо по дороге домой купила роскошные крупные серебряные серьги. Сняла гвоздики, которыми пробивали, и в свежие ранки новые сережки вдела, не поморщилась даже. Теперь же на ней были иные — безумно длинные занятные цепочки, до самых ключиц достающие. Платье красивое, подол прикрывает нож за голенищем. Волосы отросли достаточно, и теперь каждое утро Огняна их с гордостью заплетала в душегубскую косу — ту, которая на воинское счастье.

Ведьмы посмотрели на сцену, где отплясывали малявки, одновременно счастливо вздохнули и обе дружно потопали в гримерку к Полянской. Там было кресло. Одно, но огромное. И стул. И съестное. И чайник с чашками.

Они прикончили по три бутерброда, коробку конфет, выпили чаю, прогнали полупьяного мужичка, который пытался пристроить в гримерку ненастоящие елки, санки и прочий новогодний реквизит — ненаши начинали готовиться к празднику примерно в то же время, когда у волшебных начинались святки, дни тонкой кисеи. Чуть отдохнувшая и уже не голодная Огняна взбодрилась, полюбовалась в очередной раз на себя в зеркале — сережки и душегубская коса радовали её безмерно, и только подумала, не рискнуть ли спросить у Лешак про Ясну, как в гримерку вошел Соколович.

Зоряна уронила бутерброд, Огняна опрокинула стул — таким своего надзорщика ведьмы еще не видели. Ни черный, ни серый, ни каменный, ни живой, ни злой, ни спокойный. Никакой. Пустой. Будто и не он это вовсе, а только тень мирославовская.

— Елисей? — вскинулась в ужасе Огняна. — Светозара?

— Яся? — схватилась за кольца Зоря, хотя минут двадцать назад Полянскую лицезрела. — Не молчи!

Соколович от Ясиного имени дернулся. Посмотрел вокруг, потер лоб ладонью. Забрал у старшей ведьмы чашку с чаем, допил. Подумал, что живая вода, которую в него влил Елисей, была лучше. Повернулся к Решетовской, сделал знак, что все в порядке. Посмотрел на Лешак, не попросил, потребовал:

— Ясну найди. Решетовская нахмурилась — никогда он так с Зоряной не разговаривал. Лешак же и с места не двинулась. Заговорила ядовито-ласково:

— Что ж снова случилось-то, сокол наш ясный? Меня усылаешь, дабы подруге боевой то, о чем душа болит, нашептать, чердака не дожидаясь? А невесте вновь слова не молвишь?

Огняна на Зоряну глянула остро, выровнялась резко, вся будто захлопнулась, как книга пыльная. Мирослав вдруг губами усмехнулся невесело, тут же словно ладонью улыбку стер и неожиданно сказал так ласково, как только с Ясей разговаривал:

— Зоря, найди. Нужно очень.

Душегубица еще больше нахмурилась — Зорей Мирослав старшую тоже никогда не называл. Только Зоряной, как и Огня. А когда шутил или поддеть хотел — Зоряной Ростиславовной.

Лешак губу закусила, покачала головой и вышла вон из гримерки. Мирослав в спину ей поглядел, к душегубке обернулся, и что-то живое мелькнуло в его глазах.

— В подвал ступай. Дальний угол.

Мирослав подождал, пока за его спиной дверь хлопнет, тяжело руками на стол оперся и в зеркало на себя уставился. Хорош, нечего сказать. Детей таким ликом пугать надобно, когда те засыпать станут. Если Ясна его увидит, все поймет. Ясна всегда все понимает. Ясна умная.

Соколович достал из кармана бутылочку с живой водой, пальцем по крышке щелкнул и в кресло сел. Уставился снова в зеркало. Вспомнилось ярко, больно, до рези в глазах вспомнилось, что он говорил зимой у толмачей, когда Ясю у снежной горки нашел. Не получится у вас гадание, Ясна Владимировна, банник все зеркала в бане попутает. О, какая страшная проблема была! Нерешаемая! Зеркала разбитые, перепутанные, злобный банник и куличики снежные, что лепить нужно без варежек! Вернул бы кто те глупости. Сейчас вернул! Вместо войны. Вместо плена. Булавы у ее виска и петли на его шее. Вместо страха днем и кошмаров у них обоих по ночам.

С той минуты как Громыка рассказывать Ясину историю стал, у Мира перед глазами все какие-то картинки метались. Мирные еще, старые. Довоенные. Где Яся с Баюном обнимается, а не с наставником говорит, зная, что смерть себе подписывает. Где рыжая на лавку им мех пушистый стелет, вместо того, чтобы под кроватью прятаться. Где он ее от нечисти заслоняет, а не она за него в пропасть прыгает.

Мир все думал, что сделает, когда Ясю увидит. Обнимет, поцелует, в ноги упадет? А скажет что? Прости, что в войну тебя бросил? Прости, что из-за меня пожизненный получила? Прости, от родни не защитил, хотя знал же, знал, на что лошадь моя вещая способна? А еще прости, что молчал год, когда надзорщиком к тебе приставили, что по барам с бабами шастал, что не верил тебе, не спрашивал ни о чем, сам ничего не рассказывал? Люблю тебя, горе мое рыжее, счастье мое золотое? Бред же, в самом деле.

Мирослав неожиданно для себя засмеялся. По-настоящему засмеялся. Вспомнил, как над Елисеем у колодца стоял, пока тот кровью плевался и просил Огняну защитить. Что ты тогда, милый друг, думал? От тебя, княжич, от тебя надо было ее защищать. Ты вляпался куда-то, ты девчонку за собой потащил, из-за тебя она столько вынесла, ты ее убил, ты ее под петлю подставил. Ты, Глинский, все ты. Везде твоя вина.

Вот же время было чудное, правда, Мирослав Игоревич? Один ты везде и всегда правый, а остальные круг тебя — так, мелочевка медная. Да Елисей по сравнению с тобой — утречко ясное. Больше зла, нежели ты, Ясе никто не сделал. Больнее, чем ты, её никто не бил. И она все равно твою руку не выпускает, все равно смеётся, целует, по волосам гладит.

Мир снова на бутылочку с живой водой глянул. Ничего он Ясне не скажет. Она молчала, и он пока будет. Понимал, почему рыжая про плен ему не говорила — он бы и сам о таком не сказывал. Зачем? Дабы потом всю жизнь гадать — остается с тобой, потому что любит, или из благодарности ярой?

Не скажет он ничего сейчас рыжей своей. И товарищам велит молчать. Не знает, что сказать, да и как сказать такое — тоже не знает. Ему сделать проще, нежели говорить. Он в тридевятом все, что нужно, найдет. И в волшебном мире достанет, и в ненашенском. Он все сделает, чтоб Ясю оправдали. К Игорю пробиться? Пробьется. Путяту или Вольгу придушить во сне? Придушит. Правь сбросить? Сбросит. Не выйдет? Что ж, и такое бывает. Значит, у ненашей жить и работать останется. И потом расскажет он ей все. И про плен, и про живность волшебную, и про то, о чем в детстве мечтал, и про то, о чем подумал, как ее первый раз увидел. А Ясна за него замуж выйдет. И дочку ему родит. И жить они станут долго и счастливо, как в сказках говорят.

Соколович залпом живую воду выпил, от зеркала отвернулся. И когда в гримерку зашли Ясна с Зорей, Мирослав выглядел как обычно — спокоен, собран, губы сжаты, глаза прищурены. Рыжую поцеловал, на старшую посмотрел, бровь предупредительно вскинув. Обеих под руки подхватил и за собой повёл.

Подвал дома культуры являл собой длинный коридор со множеством дверей, совсем такой же, как тот, который объединял гримерки. Только этот был пыльным, сырым и тусклым, с одной-единственной грязной лампочкой, и той при входе. Двери разномастные, но все как одна — старые. За некоторыми валялись мётлы-швабры, за другими собирались репетировать самодеятельные молодежные рок-группы, третьи пустовали или хранили старые декорации, которые уже никому никогда не понадобятся. Еще одни, широкие, вели прямо на улицу. В одном из помещений была теперь лаборатория Зоряны. Как раз в дальнем углу.

В этой Зориной каморке раньше работала столярная мастерская. Потом — мебельный склад. Потом — офис мебельного склада. Потом — кружок макраме. Девчонки долго гадали, сколько ж мебели можно было этому складу сюда упихнуть — два дивана, пять? По всему выходило — никак не больше шести. И выносить было не слишком удобно, даже через ту дверь, что сразу на улицу выходила. Сейчас в новой лаборатории Лешак исправно жужжала вентиляция, горел свет, из крана лилась теплая вода, а еще был запасной выход и маленькое подвальное окошко. Ясна чуть не ковром легла под ноги завхозу дома культуры, чтобы ее ненаглядная Зоренька получила в аренду эту клетушку, на две комнатки поделенную. Договор подписали на следующий же день после того, как деньгами Елисея закрыли кредит за Светкин ноутбук и у Лешак появились свободные средства. Судя по радостному блеску в глазах учёной ведьмы, новый подвал радовал ее на порядок больше прежнего, что на работе был. Только вот с фестивалем Полянской она не успела толком обосноваться. Мирослав отволок в лабораторию три её короба, где что-то яростно перезванивало, сгрузил в угол, рыкнул на Зоряну, чтобы шла Ясне с фестивалем помогать, и запечатал дверь, сунув ключ в карман. Посмотрел на мгновенно погрустневшую Лешак и сказал, что как только фестиваль закончится — сразу отдаст. Но лампочку в самом подвале поменял. Прежняя тусклая была, девчонки спотыкались.

Сегодня лампочка в подвале не горела. В дальнем углу белела полоска света из приоткрытой двери, и в полумраке рядом темнела высокая фигура. Кто-то стоял впереди и не шевелился, ожидая душегубку. Решетовская поискала выключатель, щёлкнула — не горит. Нож в сапоге проверила и двинулась вперёд в темноте без особой опаски. Мирослав никогда бы не подставил её, потому стоящий впереди человек мог быть только другом. Быть может, это даже…

— Елисей… — выдохнула Огняна, подойдя достаточно близко, чтобы рассмотреть в полутьме его черты.

Душегуб чуть дёрнул губами, но навстречу не пошёл. Стоял, цепко в ведьму вглядываясь, лицом чувств не выдавая. И сама Огня тоже шаг не ускорила, на шею ему не бросилась. Елисей рукой на открытую дверь указал, чуть посторонился, пропуская Огняну в лабораторию Лешак.

Решетовская внутри была лишь раз, когда с Ясной пыль выметали, и с тех пор ничего не изменилось. Под потолком тянулись блестящие широкие трубы с круглыми дырами. Стены, полуободранные, полуокрашенные, полусерые, полужелтые, были увешаны сплетенными из веревок совами с пуговицами вместо глаз — наследство после кружка макраме. В одном углу горой высились книги. В другом — железки какие-то. В третьем — бутылки красивые, из-под ненашинского питья. У стен друг напротив друга стояли два вполне пристойных дивана, из тех, что раньше вместе со стульями и белым коробом, названным Зоряной «ксероксом», были свалены во второй клетушке. Еще был стол, пара стульев и три коробки Зоряны, исписанные огромными буквами: «ОСТОРОЖНО!!! ХРУПКОЕ!!!» На стуле лежала мужская зимняя куртка.

Елисей двери за собой закрыл и воздуха спертого глотнул, прежде чем разговор начать.

— Я не могла поступить иначе, — опередила его Решетовская, разворачиваясь резко и глядя прямо. Это не было оправданием, признанием вины или просьбой о прощении. Она ставила Елисея в известность — не жалею.

Наставник глядел на неё пристально, пытаясь в подвижных горделивых чертах прочесть свой приговор. Глинский был уверен, собран и готов, в общем, к любому исходу событий. Что бы ни сказала Огняна, как бы ни относилась к нему теперь — это не могло ничего изменить в его планах или его чувствах. И всё же он ждал её слов с трепетом. Глинский, конечно же, написал тогда письмо, и был убежден — Мирослав его доставил. И даже не сомневался — Огняна прочла и поняла двигавшие Елисеем мотивы. Она всегда понимала его лучше прочих. Но вот — простила ли?

— И я не мог, — ответил душегуб ровно.

Огняна кивнула, на ведьмака напряженного посмотрела испытующе. Не рад ей? Что пришёл не по её душу — понятно, не самое это безопасное место — дом культуры, наводнённый сотней танцовщиц со всего города, да и лаборатория Зоряны едва ли была вскрыта душегубами без веской причины. Но ведь Мир прислал Огняну в подвал, стало быть — Елисей хотел её видеть.

Душегубы молчали, друг на друга глядя, друг друга не понимая. Дышали неровно, но смотрели прямо, не таясь. Понимали оба — сейчас или сломают всё к лешим, или починят. Простой выбор, проще некуда.

Они устали сомневаться одновременно и рванулись друг к другу тоже почти одновременно, зло и яростно, и целовались до боли, до стона. Что-то наперебой говорили, отрываясь от горячих губ, и касались ладонями лиц друг друга, будто вспоминая. Шепот сбивчивый, смех едва слышный. Признания — долгожданные. Руки — жадные. Глаза — что звёздами наполненные. И снова поцелуи, честные, отчаянные, торопливые. Успеть, объяснить, доказать.

Потом оба вдруг иссякли — замолчали, притихли, обнялись, сплелись, замерли.

— Никогда не видел тебя такой красивой, — прошептал в темные волосы Елисей, качнув пальцем длинную сережку.

Огняна улыбнулась, но не ответила, только сильнее вжалась в колючий свитер наставника.

— Мне нужна твоя помощь, мавка, — продолжил он так же тихо и ласково. — Сейчас придут остальные, и я всё расскажу. Довольно тебе сидеть без дела.

— Что нужно делать? — потребовала она, отстраняясь, и Елисей невольно улыбнулся. Никакого терпения в девке, не было и не появилось.

— Для начала — вот это, — ответил ведьмак и, вынув из кармана яблоко, протянул его Решетовской.

Яблоко было замечательно красным. И очень ровным, чуть вытянутым книзу. Такие, когда не переспелые, бывали восхитительно вкусными. И значило это яблоко только одно — Елисей требовал от неё ответа, согласна ли она стать его невестой. Возьмёт — согласна. Оземь бросит — немил.

Много на Руси люду и нелюду разного, и потому по-разному у девиц принято спрашивать, согласны ли они сватов принимать. Без ответа утвердительного свататься — едва ли не оскорбление, к девице и сердцу её — неуважение. Вот и бытуют у волшебных обычаи разные. Дружинники стрелы на двор к милым пускают, кузнецы — пуговки особые куют, бояре — жемчужину у матери аль сестры просят, купцы — кренделями двойными угощают. Но всё это — когда нет возможности али смелости наедине спросить. Когда вдвоём остаются — яблоки несут. Красные.

Огняна смотрела на протянутую ладонь Елисея и молчала, слушая, как гулко колотится сердце где-то в висках. Руки не протягивала.

— Почему? — и голос его не дрогнул.

— Ты сказал — когда всё закончится, — едва выдавила из себя Огня, и горло сжалось так сильно, что говорить она больше не могла.

— Тогда я думал, что всё закончится скоро, — ответил Елисей. Душегубка кивнула, придвинулась чуть ближе, всё ещё на яблоко глядя. Елисей её не торопил, ни о чем более не спрашивал, но и яблоко не убирал, ибо видел — сомневается.

— Всё равно не получится раньше, чем меня оправдают, — сделала ещё одну попытку Огняна.

— Как знать, мавка. Да и пока я прошу только лишь об ответе, — сказал он ласково.

Тяжёлый вздох был ему единственным ответом. Елисей не понимал, но не давил — эту дикую спугнуть было проще, нежели синицу с ветки. Огняна протянула ладонь к яблоку, не коснулась, отдёрнула руку к лицу, зубами палец прикусила. В светлые глаза наставника глянула, вплотную к нему подошла, к высокому лбу своим лбом прижалась. Зажмурилась, а потом обняла княжича крепко. Свободная рука Елисея легла на её пояс, ближе ещё притянула. Ведмак ногой стул придвинул, сел, Огняну не отпуская, да на колени её к себе усадил.

— Я не могу согласиться на то, чего не знаю, — зашептала она быстро, спотыкаясь и сбиваясь, в лицо милому не глядя. — Я понимаю, что хорошо это должно быть, и правильно, и счастливо — вдвоем жить. Но не видала я того счастья. Родители мои — сам помнишь. В деревне соседней — сблизка ни одну семью не знала, не буду судить. Здесь… В коммуналке сплошной кошмар, Елисей. У каждого! И даже у Мира с Ясной, при всей их любви какой-то такой огромной, нет почему-то счастья. Я книги читала — и там не нашла. Если счастливые есть, то всё до свадьбы и рассказано. Но потом? Не видела я счастливых семей, Елисей!

— Я видел, — ответил он просто.

Ведьма в его руках кивнула, воротник его свитера поправила.

— Этого мало. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, что от меня нужно. Я не знаю, как мне… Я…

Она сбилась, покраснела, носом в шею ему уткнулась и засопела, со слезами борясь. Елисей яблоко в карман куртки за спиной своей сунул, девчонку к себе крепче прижал. Ответить ему было нечего. Не то, чтобы он мог в этом случае чему-то её научить — чай, не рукопашный бой, да не лук со стрелами. Не было беспроигрышных рецептов, не существовало.

Огняна голову подняла, в губы княжича поцеловала, да с колен его спрыгнула. По комнате красивым синим вихрем крутнулась. К вставшему следом за ней Елисею подошла, руку протянула:

— Давай яблоко.

Глинский посмотрел испытующе, Огняна подбородком дернула, к стулу шагнула, яблоко из куртки вынула и надкусила. Прожевала, о чем-то своем думая. Елисей у стенки стоял, руки сложа, ей не мешая. Огняна яблоко кусала зубами белыми и думала. В самом-то деле. Это раньше она бы ходила да всё боялась. Как да что. И взяла б яблоко, лишь бы трусом себя не чувствовать. Теперь же, спустя войну, плен, рудники и особенно — коммуналку, она взяла яблоко, потому что хотела. Она всё честно Елисею рассказала и честно же себе самой призналась — она с Елисеем быть хочет. Без него — нет. Боится? Да, боится. Бояться — это не зазорно, сам Елисей Иванович и учил. Пока боишься — живёшь, как перестанешь — убьют. Но никто на свете не скажет ей, как быть счастливой. И как счастливой остаться. Сама шишки бить будет. А Елисей Иванович, коль и вправду любит, пусть терпит. Сам виноват.

— Только сватов не шли пока, — сказала Огняна, яблоко догрызая и бросая огрызок в пустую урну. — Оставь, как прежде говорил — когда всё закончится. Дай мне время.

Елисей не успел ответить — позади них скрипнули двери. Огня оборачиваться не стала, на воеводу своего глядя. И так ясно — Мирослав с Зорей и Ясной пришли. Она их денно и нощно видит, что толку оборачиваться, от Елисея отрываться. Но от двери раздался голос, который заставил Решетовскую не только повернуться, но ещё подпрыгнуть и радостно вскрикнуть.

— Ну, здрав будь, пожарище кошмарное! — сказал Любомир, входя внутрь. Решетовская обернулась к Елисею счастливыми глазами, к Любомиру подскочила, а тот сам её в объятия сграбастал. Он был выше и плечистее Глинского, и Решетовская в его руках казалась маленькой, что кукла.

— Любомир Волкович! — пискнула радостно, придушенная здоровенными лапищами.

Громыка поднял Огню за бока на вытянутых руках, цокнул языком, полюбовался, бессовестно расцеловал в щеки, вернул на пол и нахмурился возмущенно:

— Какой я тебе Волкович, пожар ты наш степной? С какого перепуга? — потребовал он.

— Так наставник и воевода, — радостно перечисляла Решетовская, гладя ладонями любомировскую кожаную куртку и изо всех сил стараясь не повиснуть у душегуба на шее снова. Соскучилась. Соскучилась! Как же она по всем, всем ним соскучилась!

— Ну, ежели мне память не изменяет, ты тоже воеводой стала в последнюю нашу встречу, — сказал Громыка неожиданно строго.

Он хорошо помнил, как раненая Решетовская дружиной командовала по смерти одного воеводы и ране другого, как в бой их вела, когда он со товарищи подоспел, да только после того боя в плен угодила, воеводой по всем правилам названа не была. Не успелось.

— Так что не гони на мель русалок, Огняна Елизаровна, и зови меня по имени, — сурово припечатал старший воевода, перекинул Решетовскую на диван, у которого Елисей стоял, сам сел напротив.

Через минуту Зоряна вошла, одарила душегубов взглядом, что рублем, на диван рядом садиться на стала. Выбрала в углу жуткий стул, пластмассовый да с дырками, на нем и устроилась. Обвела уважаемое собрание насмешливыми глазами, уже рот открыла, явно, дабы колкость какую-то сказать, но тут Яся порог переступила.

В тот же миг Глинский с Громыкой от Огняны любимой оторвались, к рыжей подошли споро, волосы её распущенные поцеловали церемонно, поздоровались чинно да уважительно. Полянская от удивления назад шагнула, спиной в Мирослава врезалась. Огняна выжидающе на обоих наставников глянула. Зоряна прищурилась, усмехнулась. Соколович и бровью не повел, рыжую на диван рядом с собой усадил, за руку взял.

Глинский у Огни сел, глазами всех пятерых обвел, Зоре улыбнулся ласково:

— Ну, здравствуй, Зоряна Ростиславовна Ольховская. Давно поговорить с тобой хотел.

Детоубийца дернулась как от удара, за кольца свои резные схватилась.

Где-то за тремя стенами фальшиво взвыла электрогитара.