Глава 15. Полянская

Ясна Полянская ненавидела войну. Истово, до дрожи, до рук трясущихся и до черноты перед глазами. В детстве — с отцовских рассказов. После — с книжек волшебных и ненашинских, с писем, которые витязи своим родным писали, да отправить не успели, со списков убитых и раненых, что в архивах искала. Только раньше Яся думала, что война — старуха лютая. Или чудище о сотне голов и сотне щупалец. А когда война к ней домой пришла, поняла, что туман это черный. Мерзкий, едкий, который на земле лохмами драными оседает. В любую щелку просочится, в каждого человека проползет. Потянется к сердцу, забьет горло, выест глаза. И все через этот бесов туман совсем иным станет. Кривым. Изодранным. Изломанным. Бесчеловечным.

Казалось бы, ей-то на что жаловаться? Кровь свою не лила, с мечом на врага не шла, под кустом между битвами не спала, лепешки из желудей на привале не жевала. Да что там, в войну Ясна Владимировна службу сделала сказочную. В двадцать два года — и правая рука Главного посла волшебного. В самом Оке, где уже лет сто лучшие послы, переговорщики и толмачи служат. Кто б ее в мирное время туда так скоро назначил? А в военное все куда проще оказалось. То начальника убьют, то заместителя прирежут, то коллега с хворью рухнет и не выкарабкается, а иной и сбежит подальше от войны этой проклятой. Зато Полянская на работе днюет и ночует, всегда под рукой, знает много, сплетничает мало. Посол сокрушался: тебя б, Поляна рыжая, заместителем моим назначить официально, да девицам не положено. Так что давай договоримся — Уполномоченная ты, только вот полномочия тебе даю широченные: не есть, не спать, денег не просить, с вопросами каждые три минуты не прибегать, всю ответственность на себя брать, а главное — работать и работать. Это у тебя хорошо получается.

Рыжая работала и правда хорошо. Очень хорошо, одной из лучших переговорщиц была. Зря, что ли, ее батюшка с пяти лет учил да натаскивал? Сначала сам, потом к ифритовской родне на учебу отдавал, где ее и волшебные наставляли, и неволшебные, и джинны хитроумные, и калифы коварные. А еще батюшка долго, очень долго просил единственную дочь не лезть в болото это посольское. В другом, мол, пригодишься лучше. Но когда ж Ясенька кого слушала?

Война к концу добегала, лето жаркое стояло. Ясна Полянская подошла к одинокому терему в глубине защищенного волшбой леса. Живому репейнику, что у крыльца на цепи сидел, рукой махнула, три слова заветные на крыльце прошептала — дверь сама и отворилась, а Ясна в терем переговорщиков Ока зашла. Сундук, который последний час волоком сама тащила, в углу бросила, к тому как по команде молодые ведьмаки побежали. О том, что Ясна раз в месяц у дивьих людей мечи волшебные, что разят врага без промаха забирает, все переговорщики в Оке знали. И про кольчуги, которые враг копьем не пробьет, тоже слыхали. К кузнецам дивьим только рыжая и наведывалась — охочих хвори подхватить от дыма тех наковален не было. Конечно, Ясю оберегами да амулетами с ног до головы обвешивали, но лихорадку последние три раза это не остановило. Хорошо хоть оспу не схватила, боги милостивы.

Яся до стола, где дежурная сидела, доползла, на стул рядышком осыпалась. Дежурная тут же рыжей чашку с красным чаем восточным впихнула, конфету рядом положила в яркой обертке. В Оке всегда много снеди редкой было, которой волшебные даже не пробовали. Послам и война не помеха.

— Когда спала? — дежурная в другую руку вложила Ясне кусок каравая. Та моргнула, на хлеб, белый да пушистый, уставившись. Спать Яся не любила. Вернее, просыпаться не любила. Почему-то еще во сне вспоминала, сколько по сводкам убитых было, когда она глаза закрыла. А значит, когда откроет — их на порядок больше станет. Даже толком не проснувшись, руками эти бесовы сводки искала — кто, кого убили? И еще глаза не открыв, просила — не его, только не его, пожалуйста.

— Пленные есть? — спросила у дежурной в ответ.

— Нет, — качнула кудрявой головой ведьма, — уже который день все тихо. Ни лекарей, ни дружин, ни волхвов, вообще никого не утаскивали. Есть штук пять одиночек, но их давно по новичкам раскидали, переговариваются.

Ясна смотрела на кудрявую не отрываясь. Та глаза закатила и чуть не по слогам ответила:

— Нет душегубов среди них, нет. По спискам сама проверяла да перепроверила.

Дежурная глаза отвела, вздохнула — а как проверить-то? Душегуб своим именем в плену никогда не назовется, потому что душегуб у ненашей на особом счету. Их не выкупают, о них не просят, для них не договариваются. Душегубов просто вешают. Само собой, после того как пытать устанут. Правило такое у неволшебных еще с начала войны. Но Полянская вечно про душегубов спрашивала, все привыкли уже. И даже проверяли, особо, правда, ни на что не надеясь.

Переговорщица поднялась и пошаркала сапогами к лестнице. Дошла до ступенек, вернулась.

— А дети, там все в порядке? К лекарям отправили?

— Сюда лекарей вызвали. Кстати, главный велел тебе передать, что у них яд какой-то паучий заканчивается. Вот, я записала. Просил, если можно — поскорее.

— Мугу, — кивнула Яся, снова к лестнице пошла. Вернулась. — А на мои письма, что в министерство отправляла? Еще не ответили?

— Ответили. Нет в казне золота.

— Угу, — переговорщица мотнула рыжей головой и опять в сторону лестницы пошла. Вернулась. Забрала со стола чашку. До ступеней доплелась, потом до светлицы своей. Сапоги скинула, на лавку в угол забилась, за одеялом потянулась, не нашла. Подумала — пожалел бы кто, что ли. По головке погладил, волосы в горсти забрал. Сказал — поспи, горе мое рыжее, а я рядом посижу. Не выдержала, заплакала.

Пленных волшебные у ненашей выкупали по старинке — за деньги казенные. То есть, выделил великий князь на месяц золота, вот со всеми пленными изволь в те монеты уложиться. Что значит — не хватает? Потратишь раньше — иди с протянутой рукой по князьям, боярам, купцам, коль у тех охота будет деньги на неизвестного волшебного дать. И к семьям иди. Они-то точно последнюю рубашку снимут, чтоб сына или мужа из плена вытащить. А не дадут — следующего жди месяца, новые деньги пришлют. Снова не хватает? Не княжеская то печаль, с ненашими договаривайся, пусть волшебных хватают меньше. Ты ж дипломат, тебе и карты в руки.

Брали бы волшебные в плен ненаших — можно было бы обмениваться. Но выяснилось, что неволшебным плевать с высокой горки, кто из их людей в плену сгинет. Им легче новых привезти, чем голову на голову обменивать, а потом эту самую голову лечить на земле волшебной без волшбы. Когда об том стало ведомо, все витязи по стране возрадовались — куда проще на поле добить, нежели в плен тащить того, кто упирается.

Деньги Ясна искала везде. Договаривалась с купцами: вы мне золото — я вам разрешения на торговлю выхлопочу. Да, сумею, слово в том даю. Не мзда это, обязательство. Деньги все на выкуп пойдут, за каждую копейку отчитаюсь письменно. Да хоть перед великим князем стану. Нет денег? Украшениями давайте. Мех везите. Инструментом торгуете? Топоры несите с пилами. Музыкальным инструментом? Значит, гусли волоките с балалайками. Только красивые, с резьбой и узором!

К боярам Ясна ходила за разрешениями на торговлю, на пересечение границы, на освобождение от налогов. И тоже обмен предлагала. Отправляла своих пауков сотнями к ненашам, чтоб разведали: кто чего хочет, кому что нужно, у кого беда какая или радость. Высматривала, сколько раненых среди неволшебных, в каком краю лагерь свой разбили, что им понадобится. Не хватает денег — могу травы целебные передать. И рецепты — как заваривать. Еда нужна? Будет. Одеяла? Сделаю. Обувка? Привезу. Об том особо договаривалась — ей лекари за яд подсобляли лекарствами, сапожники за лекарства — сапогами. Так и работала. Вот только оружие никогда не давала — и просить не смейте. Обереги и амулеты, что от волшбы, стрел, мечей защищают — ни за что. Так разговор строила, чтоб понятно было — не в её власти это.

Один раз денег не хватало, зато ей шепнули, что дочка ненаша, с которым переговоры вела, о кокошнике мечтает. Только прямо с утра кокошник нужен, передать с оказией. Мать и невеста того пленника за ночь все платья изодрали, все бусы собрали, все пальцы искололи. Вышили, почитай, княжеский. Может, дочке подарить, может, продать в стране своей проклятой за дорого. Ясна тот кокошник везла, от слез мокрый, и глупо думала — боги, кому, кому отдаю красоту такую? Той твари, что в мой дом пришла, сапогами все истоптала, нас же убивает, мучает, жизни смеет учить? Да мечом бы на тебе расписаться, да чтоб у тебя ни детей, ни внуков не было, да чтоб в жизни покоя не знал, чтоб гнали отовсюду, чтоб во сне и наяву терзали, чтоб все, кого убил, приходили, за горло хватали.

Кокошник Яся тогда отдала, молодца забрала. Живого, только с руками перебитыми.

Не спать ночами напролет, мотаться туда-сюда по небу на аспиде, вымаливать деньги, подавать прошения, говорить родителям, женам, детям, что не вернется тот, кого они ждут, было несложно. Совсем, если с переговорами о выкупе сравнивать. Хуже нет стоять напротив ненаша и с ним вежливо разговаривать. Тот обычно одной рукой пленного за шею дергал, второй — ножом его у горла играл. И цедил через губу — вы мне то дайте, я это хочу, не смейте отказывать. Ненаши эти перед глазами поначалу прыгали — они и смуглые были, бородами заросшие, и узкоглазые с косицами, и черные совсем, налысо бритые. И все то время, пока переговоры шли, пока у Ясиной головы булаву или топор держали, чтоб глупить не вздумала, пока ей рассказывали, что живет она не так, что верит не в то, что вокруг нее только слабаки и олухи, рыжая стояла спокойно и отвечала уважительно. Один из наставников давно еще ей сказал — уважение, дочка. Переговоры без уважения никогда не сдвинутся. Душа — она для своих, чтоб договориться. А для чужих — только уважение. Его за версту чуешь. Найди, за что врага своего уважать. И вежлива с ним будь. Это обязательно.

И Яся, стиснув зубы, врага своего уважала. За то, что выжил, хотя жизнь у него — кошмар беспробудный. Свои сдадут — и он это знает. Враги распнут — он и об этом ведает. Денег особо здесь не найдет, воинской славы не заработает, но все равно трепыхается. Выживает день ко дню. И не только выживает, а и ей волю свою сейчас диктует. В тот момент Ясна любого ненаша уважала искренне. А потом, когда на аспида пленного избитого, едва живого, грузила, мечтала, как вернется и голову этой твари отрежет. В глаза мертвые глянет. И просто под елку бросит, закапывать не станет. Со всем уважением.

Полянская в светлице своей на лавке в комок сжалась, выдохнула, зубами снова в подушку вцепилась. Водички бы, да вставать сил нет. Ладонями виски потерла. И в ту же секунду на пол слетела, как по светлице запах пополз. Душный. Жаркий. И голос проскрипел:

— Должок за тобой, рыжая, должок, помнишь ведь?

Яся тем, что от ногтей осталось, в доски вцепилась, глазами по комнате заметала. Она помнила этот голос. И запах помнила. И нелюбовь того домового ярую к себе не забыла. И в миг заледенела от ужаса, представив, зачем он мог к ней явиться.

— Живой? — спросила тихо, и ту же не выдержала и на крик сорвалась:

— Скажи, что живой, сейчас скажи!

Нечесаный Вред, домовой, что в мирославовской мазанке жил и два года нервы ей на кулак наматывал, в воздухе соткался быстро. Похудевший, почерневший, борода еще гуще, лохмы на голове еще жестче. Глянул на ведьму как обычно зло и презрительно. Плюнул через зубы:

— Пока живой. Да вот отказалась его выкупать Вервь ваша бесова, а твои дружки позолоченные денег не нашли.

В лицо Ясе листок полетел с начертанным неизвестным именем. Ведьма брови вскинула. Домовой озверел:

— Ужель, не знала, божедурье ты посольское, что душегубы ненашим своими именами никогда не называются? Не первый месяц он уже в плену, а ты все развлекаешься. Читай внимательно, ему часы до петли остались. Сундук золота хотят и амулеты редкие. И еще — ветки смородиновые.

Хвостом щелкнул и пропал. А Яся осталась. С бумажкой. Именем. И ветками смородиновыми, которых не достать.

Некто Коляда Илья Никитич в плену у ненашей отдыхал уже три месяца. И Ясна не станет думать, что за эти три месяца там с Мирославом сделали. По бумагам выходило, что кольцо Верви у молодца на пальце приметили, а потому и запросили за него цену несусветную. И Ясна не пойдет убивать того идиота-переговорщика, который в Вервь прежде написал, вместо того, чтобы у Гурьяна Ладиславича или у нее вперед спросить. И удивляться, что денег не дают, она тоже не будет. По бумаге Вредовой два часа у Мирослава осталось. Найдет она сундук с золотом, так себе задача. И амулеты с оберегами отыщет. А вот веточек смородиновых не достанет. Ни за два часа, ни за три, ни за десять.

Полянская с детства терпеть не могла и реку Смородину, и ягоду эту бесову, что на кустах по берегам ее чернела. Ветки с кустов тех всех волшебных силы лишали. Возьмет ведьмак в руки хоть прутик маленький — колдовать долго еще не сможет. А коль ветки срезать и вокруг волшебного в землю воткнуть, чтобы одна другой касались и круг замыкали, то он ни волшебичать, ни думать, ни драться не в силах будет. И чем дольше с этими ветками рядом, тем больше силы потеряет.

Откуда ненаши об этом узнали, никто не понимал. Где те ветки смородиновые доставали — никто не ведал. Но пленных в тюрьмах из таких вот веток держали. И не заканчивались ветки эти проклятые, не заканчивались! Послы второй год за головы хватались — откуда берут-то? Пусть людям их ломать и безопасно, но не было же ненашей на реке Смородине! Да не пропустил бы их Горыныч! Не дал бы кусты свои драгоценные ломать волшебным во зло, ненашим для подлости. Что за тайна страшная, в самом деле-то?

Переговорщица водички себе налила, медленно выпила. Пальцы в замок на затылке зацепила, головой помотала. Из угла самого дальнего волоком вытянула сундук с монетами и камнями. Это ее деньги, на черный день припасла. На самый черный. Все монеты, которые в ящиках нашла, по карманам рассовала. Она на переговоры летала в куртке ненашинской, тонкой, без рукавов. В ее огромных карманах чего только не было. И конфеты с баранками, и фляги с водой и настоем травяным, и платки, и даже бинты и повязками. Куртку натянула, косы заколола, в коридор вышла и по лестнице на крышу терема поднялась. Яся прищурилась, зашептала, засвистела. Через пять минут на крышу терема аспид спустился и зашипел встревожено правым хоботом — что случилось, почему сюда позвала, где всякий увидит и спросить может? Они с Ясей договорились давно: к терему Ока аспид не подлетает, на глаза волшебным не попадается. Так ведьме за змеюгу любимую спокойнее было. Знала рыжая коллег драгоценных — чем меньше им о тебе ведомо, тем спать тебе же слаще будет. Батюшка наставлял — своих, посольских, дочка, пуще врагов берегись. Враги — они далеко, а свои рядом. А коль рядом, то и нож под ребра сподручнее толкнуть. Но сейчас Полянская только рукой махнула — пусть видят. Что уж теперь. Обняла за шею, страшную колючую морду к себе притянула и зашептала, словно ее кто услышать мог:

— Лети к родителям. Скажи отцу — времени у него до утра, но нужно, чтобы быстрее обернулся. Пусть маму берет и уходит. В пески, к дяде! Ближе нельзя, обязательно скажи, что нельзя ближе! Еще скажи, что я прощения прошу, только не жалею. И никогда не пожалею. А сам к тетке потом отправляйся. Она спрячет.

Рыжая змеюгу свою оттолкнула, глаза руками закрыла, чтоб он у нее слез не видел и закричала уже в голос:

— Лети, лети сейчас же!

Через пять минут переговорщица Полянская подала заявку на сапоги-скороходы, самые быстрые — дескать, далеко на переговоры добираться, обувка нужна. Через десять — у начальника и наставника любимого Гурьяна Ладиславича в кабинете сидела.

Дядя Гурьян с ее батюшкой дружил, Ясю с детства знал, на коленях качал, сладости покупал. Как подросла рыжая — всему, что знал, обучал, все, что спрашивала — рассказывал, но предупреждал, то в Око к себе не возьмет, кумовства не терпит. Только волхвы после учебы толмачевской его перед фактом поставили, дескать, принимай переговорщицу, лучшая на курсе, послужной список с восемнадцати годков за ней тянется. Да такой, что любо-дорого! Он тогда скрепя зубами Ясну взял, но присматривался к ней долго. Вздыхал, ругал, хвалил, сомневался, проверял, глаза закатывал. Поладили ближе к концу года первого. Но хорошо поладили. С тех пор работали легко, весело. И, главное, с пользой.

— Ну что, Поляна рыжая, — насмешливо протянул Главный посол, — о чем пришла просить?

— О веточках смородиновых, что у вас, Гурьян Ладиславич, в ларце зеленом лежат, — улыбнулась Ясна.

Наверное, будь у нее время, иначе себя повела и по-другому просила. Но у Мирослава два часа оставалось. И потому сейчас Яся об одном думала — какое ж счастье, что этой контрабандой ее начальник занимается. Здесь же он, рядом, руку просто протяни. А коль ветками тюремными снабжал бы ненашей княжич какой? Или министр? Сколько бы еще ей до них добираться пришлось, а потом к ним пробиваться, а что придумывать, чтобы они ее прямо там за слова дерзкие не испепелили? А так — чисто, быстро, бесшумно. Домашнее дело почти.

Главный посол на спинку стула откинулся — любил он удобства ненашинские — и сигареты из кармана достал. Молчал, смотрел, из сигарет колодец строил.

Ясна ждала, глазами по стенам водила. Час и три четверти у Мира, но она об этом думать не станет. Она о горнице этой подумает. Здесь наставник ее первый раз шампанским ненашинским напоил, когда о травах лекарских договор подписали. Поил чуть не через силу, Яся отбрыкивалась. Кричала, что невкусно, гадость эта язык колет. Здесь Гурьян Ладиславич хохотал, когда рыжая пришла со словами удивленными — отчет по золоту за волхвов только вчера на столе оставила, а он пропал. Он смеялся и повторял: никому тут верить нельзя, Поляна рыжая, сама виновата, что подставилась. Впредь умнее будешь. Здесь орал как на несмышленыша, когда она первый раз к дивьим потащилась без оберегов — ждать долго было, а Яся опаздывала.

— Давно знаешь? — спокойно спросил Главный посол своего заместителя, и Яся очнулась.

— С начала войны, — пожала плечами. И тут же продолжила, бумагу с фальшивым Мирославовым именем доставая. — Не мое это дело, Гурьян Ладиславич. Мое дело пленных выкупать. Вот за него просят веточки смородины. Времени мало, не успею предложить взамен ничего, не успею узнать, что им нужно.

Наставник дунул на колодец, тот и рассыпался. Спросил неожиданно:

— Это ведь ты племяннице княжеской все про животин волшебных начистоту выложила?

Ясна тихонько выдохнула. У Мира полтора часа осталось. Но она об этом думать не станет. Она про животных вспомнит, если наставнику об том поговорить надобно. И расскажет.

С тварями волшебными первые полгода войны ужас творился. Ненаши с сетями, намордниками да ошейниками, ловили волшебных животин на раз. Кого при себе оставляли, кого в зоопарки особые переправляли, кого — в частные коллекции, волшебной редкостью порадовать людей знающих. Вот Жар-птица в клетке позолоченой — ну красота же! Или алконост, еще интереснее, у той птахи лицо человеческое. А вот если крылышки обеим поджечь, у которой птички крик больше на человеческий похож будет?

Волшебные кони, волки и олени таскали в захваченных городах повозки. Жили в клетках размером три шага на четыре, не ели, не пили, дышать не могли. На семарглов ненаши ошейники надевали, которые током бьют. Баюнам когти железные спиливали.

Ясна писала, выкупала, договаривалась, сама летала забирать. И все просила у князей, у бояр, у начальников и воевод — спрячьте живность волшебную! Найдите место и спрячьте там всех. На что получала в ответ: отвяжись, не до тебя. У нас люди умирают, а ты о тварях печешься.

Через несколько месяцев терпение у рыжей лопнуло. Никому не говоря, она подстерегла племянницу любимую одного из князей и все ей начистоту выложила. Пару животин с собой взяла изувеченных, дабы те подтвердили. И фотографии ненашинские прихватила — для полноты картины. Девчонка посмотрела, помолчала, кивнула и ушла. Ясна уже подумала — ошиблись люди знающие, когда ей говорили, что девочка помочь сможет, потому что умненькая и сама животными с рождения бредит. Вот доложит дядюшке княжескому, что к ней гостья приходила тайная, и посадят тебя, Полянская, в казематы каменные. Ан нет. Седьмица прошла — все спокойно. А еще седьмица — и новость светлая прилетела о том, что вся живность волшебная в Китедж-граде схоронилась. Уговорил кто-то, дай боги ему здоровья.

— Я ей сказала, — подтвердила Полянская. И вдруг поняла, зачем начальник об этом спросил. Понять хотел, как далеко зайдет его Поляна рыжая. Удостовериться, правда ли берегов она не видит. И поняла, как отвечать нужно, чтобы шанс появился те веточки получить. Косы поправила на затылке и повторила ласково:

— Я. Когда вы мне рассказали, где племянница прогуливаться любит, что она в животных волшебных души не чает, над любым птенчиком слезы льет, а у князя ни в чем отказа не знает. Ужель просто так сказали? К слову пришлось?

Нет у меня берегов, дядя Гурьян, нет. Как и у тебя. И ради дела не раз и не два мы с тобой вместе из берегов выходили. Жаль вот только, как жаль, что дела у нас оказались такие разные.

Посол еще помолчал. Подумал. Ясна спокойно сидела. Полтора часа у Мирослава.

— Коньяку хочешь? — спросил наставник.

— Хочу, — кивнула рыжая.

Выпили. Еще помолчали. Час с четвертью у Мирослава.

— Что это за молодец такой? — кивнул посол на бумаги.

— Помоги мне, дядя Гурьян, — попросила, словно не слышала. — Помоги, пожалуйста.

Гурьян Ладиславич перо достал, набросал несколько строчек, Ясне протянул. Стандартная бумага, где она, Ясна Владимировна Полянская назначена вести переговоры об освобождении Коляды Ильи Никитича, он же Соколович Мирослав Игоревич. Полянская дрожащими руками подписала. Имя настоящее в Верви, видать, сказали. Стало быть, знали всё. Знали и не выкупали. Хотя, что уж теперь.

Подняла глаза, а перед ней ларец стоял из зеленого камня. Наставник крышку откинул — вот они, веточки смородиновые. Не глядя на нее, сказал глухо, рвано как-то:

— Голыми руками сундук не бери. Слишком близко к нему не стой. Шарф на голову намотай, ветер там нехороший поднялся. Прощай, Поляна рыжая.

— Спасибо тебе! — слезы у Ясны в глазах были искренними.

Час у Мирослава.

Деревня, где держали пленных, была как под корень срезана. Одни обрубки, обломки, да сарай со стеной разобранной. В сарае сено набросано, на деревянной балке петля качается, под петлей человек без движения лежит. Чуть дальше на сваленных досках отряд ненашинский сидит, ножи в землю втыкает.

— Простите, Дмитрий Валентинович, — Ясна слегка недоуменно повела плечами, — о чем разговаривать станем? Покажите мне, что он жив, что в сознание прийти может. За мертвого выкуп отдавать не с руки.

С капитаном этим ненашинским Ясна не раз и не два уже в переговорах сталкивалась. И сейчас обрадовалась, что с ним дело придется иметь. С Руси, а значит, почти наш. Спокоен, вежлив, деловит. Говорит без акцента. От желаемого до последнего не отступит, но логику уважает и выгоду блюдет трепетно. Если поймет, к примеру, что не в Ясиных силах ему самоцветов ведро отсыпать, послушает, чем она их заменить предложит. Вот и сейчас кивнул, сунул ей бинокль. Рукой махнул, к петле юнец подскочил, распластанного по земле Илью Никитича за шиворот поднял. Яся глянула в Мирославовы глаза, прищурилась. Точно ли живой? Живой, вон моргнул, вон рукой отмахнуться попытался. Что с ногами, перебиты? Обе? А она-то еще удивилась, почему пленного к ней не подтащили как обычно, с ножичком у горла. Лицо в крови. Нос сломали, кажется. Рубашка вся коричнево-бурая.

Мирослав губу прикусил, за ребра схватился. Ясна зачем-то дернулась, меч задела, который у ее шеи держали, кожу больно оцарапала. Вот же глупая привычка у ненашей, вечно в эти мечи-топоры вцепятся! Да волшбу, чтобы сундуки исчезли, коль на переговорщика нападут, еще в первый год учебы зазубривают! Нарочно знающими людьми была создана, мысленно только произнесешь — выкуп и растает. Как же тебя схватили, Мир, что ты ни обернуться птицей своей не успел, ни кольца с пальца сдернуть?

Ясна опустила бинокль, руку с ним за спину спрятала. Сундуки подтолкнула к капитану ненашинскому:

— Проверяйте, Дмитрий Валентинович.

— Что ж так расщедрились, Ясна Владимировна? — поинтересовался капитан, перебирая ветки смородиновые. — Обычно вы мне зубы заговариваете до последнего.

Яся на бинокль уставилась — когда руку из-за спины выпростала? Нет, не станет смотреть, не станет. Не время сейчас.

— Впрочем, не моя то печаль, — оторвался от последнего сундука капитан, — благодарю, точно все. Прошу вас, — и на бинокль ей указал. Потом рукой снова махнул. Двое ненашей к Мирославу подскочили, на телегу его кинули, из сарая вывезли. И дальше покатили, на дорогу какую-то. Откуда тут дорога, развалины же одни?

— Приятно с вами дело иметь, Ясна Владимировна, — кивнул капитан, будто в лавке товар принимал. И сундуки принялся на другую телегу грузить.

Ведьма на нем глаза недоуменные оставила. Что — все это? Ни убеждать, ни предлагать, ни объяснять, ни умолять не придется? Да после выкупа тех бойцов, что под Карповкой взяты были, Ясна еле говорить могла и качалась при каждом шаге. Трое суток переговоров, тройная цена за каждого, три колечка ненашинским девицам в придачу. А в Оке головомойка от начальства — куда полезла, рыжая, чем теперь деньги потраченные восполнять станешь? Но она так счастлива была, что Мир жив в том кошмаре остался. Ей тогда все нипочем было.

Ветер как-то по-особенному злобно взвыл, а, может, показалось. Жаркое лето, да недобрый ветер. Сумерки сгущались, почему-то мокрым деревом пахло и мерзкой резиной ненашинской. Телега с Мирославом на дороге качнулась, но с той стороны к Миру уже дружинники подбегали.

Яся бинокль снова навела, засмеялась, когда увидела, как девчонки в кольчугах обнимать своего душегуба кинулись, а молодцы — на руки поднимать бережно. Отдала бинокль капитану, кивнула. Сама не поняла как сказала:

— Спасибо, Дмитрий Валентинович, всего вам доброго.

На капитана больше не смотрела, руки в карманы поглубже сунула, как дура спиной к ненашим повернулась, сапоги семимильные натянула. Постояла еще минуту. Подождала чего-то. Каблуками по земле топнула и дома оказалась. Вернее, в терему, Оком предложенной. Домой нельзя. Интересно, отец маму увез уже? А змеюга ее к тетке долетела? А Мира те его девицы дружинные отваром травяным обезболивающим напоили? А облепиха тут есть? Будто оставалась еще. Чаю хоть успеет выпить, пока дорогих гостей будет ждать? Еще подумала, что раньше никогда не просили веток смородиновых на выкуп. Или просили, да ей не сказывали?

Веточками смородиновыми не один дядя Гурьян занимался. Контрабанда эта была прочно налажена, по длинной цепочке шла: кто к Горынычу доступ имел, кто кусты мог ломать без вреда, кто вывозить, кто паковать, кто Гурьяну передавать. Работа не пыльная, деньги приносила немеряные, а о том, что именно посольские в ней завязаны знали лишь те, кто меж собой этими веточками повязаны. И Ясна знала, потому что меж строк читала хорошо, да и случай как-то раз помог. Еще знала, что под удар Гурьян свою команду не подставит. Да вот только она-то никогда в команде не играла.

Если б кто другой из переговорщиков, а не Полянская о той контрабанде проведал, его бы просто в ту команду приняли. Долю отсыпали, ручательство взяли, родней пригрозили, смертью повязали. А Поляну рыжую контролировать — что медведя дикого приручать. Никогда не знаешь, в какой миг и из-за чего на тебя кинется. И когда Яся поняла, у кого веточки те бесовы взять, она и другое сразу поняла — жить ей осталось недолго. Потому и родителей в пески услала. И к Миру не подошла, не хватало еще и его за собой потянуть. И не бежала сейчас, а чай холодный в чашке мешала. Бежать попробует — к Соколовичу немедля прицепятся, дабы ее найти. В том, что искать переговорщицу рыжую будут, она не сомневалась. И в том, что найдут, — тоже. Послы, переговорщики, контрабандисты — они люди со связями. Не ей, девчонке глупой, с ними тягаться.

Рыжая облепиху раздавила, водой залила. На подоконник отнесла. Подумала, что когда в том кабинете наставника просила о помощи, она ведь не пощадить ее просила. Она просила дать ей Мирослава выкупить. И наставник понял, время дал. И благодарна она дяде Гурьяну за то была искренне. Вот сейчас чаю за его здоровье выпьет.

Громыка с лавки встал, на приятелей глянул. Елисей сидел, скрестив руки на груди, в окно смотрел. Мирослав на самобранку вторую пачку сигарет крошил. Скатерть молчала. Любомир мячик из кармана вытащил. Отвернулся к окну, сказал ядовито-яростно:

— Ясну Владимировну на утро же и арестовали. Она, думается, всю ночь ждала, что с ножиками от любимого дядюшки навестят — ан, нет, витязи из околотка заглянули. Переговорщица твоя, Мирослав, не учла одну детальку маленькую. Война-то заканчивалась. А, значит, все темные дела те посольские с контрабандой этой, продажей оберегов запрещенных, с деньгами, по ветру пущенными, да пленными заморенными, надо было документиками-то подбивать. Или проще — козла отпущения найти, на которого свалить можно. Никому же с гневом князя Игоря встречаться не хочется, все мы знаем крутость нрава его. Так зачем убивать ведьму, коль на нее все, что есть и чего нет, повесить можно? Она все примет, она за все распишется.

Помолчал и добавил устало совсем:

— Имя-то ее молодца давно не тайна для людей знающих.

В терему тишина повисла. Громыка выдохнул — долго, тяжело. К столу, где товарищи сидели, подошёл, водки из чарки Соколовича выпил. Ещё налил и ещё выпил. И снова выдохнул, теперь с облегчением.

— Ну, по сути, это всё, — бодро покрутил витое серебряное кольцо на пальце. — Как просили, на блюдечке да с каемочкой. Бойтесь ваших желаний, Мирослав Игоревич, они как сбываются, потом ещё кости собрать нужно.

— Любомир, — очень тихо попросил Елисей, глядя на каменного Мирослава, который, кажется, и дышать перестал, и глазами моргать, в одну точку глядя.

— Ась?

— Заткнись.

— Это легко. Это запросто. Я могу даже пойти прогуляться. Или, например, на охоту сбегать. Силки там проверить, Чудище лесное навестить, где она там шастает…

На него глянули одновременно — и Мирослав, и Елисей. Нехорошо так глянули. Но Громыка уже не внимал им — он со своих плеч сбросил тяжкий камень, Соколовичу его вручил, и теперь дышал ровно да привольно. Это ж не ему решать, как жить теперь, как в глаза своей зазнобе смотреть, когда она за тебя срок пожизненный имеет.

Которая их всех троих за пояс заткнула.

Их учили воевать. Учили терпеть страх и боль, учили, что погибнуть, защищая, — это не долг, но право, и его ещё нужно заслужить. Они прошли не одну войну, они работали у ненашей несчисленное количество раз. Но ни один из них, укрытый славой, что шёлком, такого, как тонкая, слабая девочка Ясна Полянская, не совершил. Любомир поёжился в гробовой тиши, Мирослав глянул на побратима. Глазами попросил — помоги.

Княжич по скатерти постучал, ещё водки потребовал. Любомиров мячик одним движением пальца проклял — тот отлетел да под стеллаж с книгами закатился. Громыка булькнул возмущённо, но к столу потянулся. И ещё час ушёл у воевод на то, чтобы план составить. Вернее, чтобы его подправить — под Ольховскую-Лешак, да под Мирослава, у которого теперь в войне Елисея Глинского свой особый интерес появился.