Глава 14. Ольховская

Шифрованную заковыристее обычного весточку от Любомира гонец принёс Елисею Ивановичу поздно вечером. Товарищ обещался быть по обычаю своему к утру и с новостями, и по этой причине настоятельно просил услать Есению и пригласить Соколовича. Хотя Елисей точно помнил — о том, что просит за девчонку побратима, он Любомиру не говорил. Значит, тот сам нарыл. Пришлось Елисею поночи одеваться, выходить из терема и выманивать из лесу одного из своих леших, дабы Ляку передали весточку уже для Мирослава. Он предполагал, чего это будет стоить его подчиненным, но Любомир Волкович зря о таких вещах просить не станет. Стало быть — надо. Позарез необходимо.

Глинский в светлицу вернулся, к печке теплой сел, головой на изразцы откинулся, глаза усталые прикрыл. Главное — снова не уснуть здесь до утра. Пять минут — спину затекшую согреть, мысли успокоить. Пять минут — позволить себе подумать об Огняне.

На столе отчеты громоздились, которые к Елисею полетели сразу после того, как все случилось. Он только от древлян вернулся, а самобранка ему целую стопку явила. От Мирослава — факты, даты, характеристики. На соседей по квартире и лестничной клетке, на местных гопников, кто недавно появился, предположительная ориентировка на тех, кто осенью на Огню напал. От лешего — кто из соседей о чем злобствует, кто на Огняну косо смотрит. От ежа — кто в той квартире чем пахнет, кто что хочет.

Первой, конечно, проверяли соседку Марину. Вряд ли Путята убить Огняну хотел, скорее, Елисею лишний раз напомнить, кто главный. Потому что убей Огню — и надо искать Сейку, а это хлопотно. А лохматая эта уж больно вовремя с работы ночной пришла да вонь учуяла. Но жила она в квартире второй год, а Мирослав давным-давно и матушку её пропащую нашел, и могилу отцовскую, и в институт к ней сходил, посмотрел, поспрашивал — чисто все. Леший писал, что к Решетовской Марина как раз-таки неплохо относится, зуб у этой соседки на Полянскую, о ней и злобствует. И пахла Марина ленью да неуверенностью, ничем больше. Ни волшбой, ни нечистью, ни хитростью, ни тайнами.

Остальные соседи тоже едва ли похожи были на тех, кого Путята подослать мог. Все жили давно, каждый своей жизнью, и появились здесь задолго до того, как казематы в двух комнатах обустроили. Ляк ту жизнь описывал подробно, смаковал всякие гадости. Леший есть леший, одно слово — нечисть, вечно выбирает, что померзостнее.

Актриса Виктория и ее молодец кудрявый тоже не годились Она — усталая такая, что от запаха ее даже еж зевать начал, не то что Ляк. Решетовская актрисе безразлична, главное, чтоб та сапоги на дороге не ставила: Вика плохо видит, спотыкается. Молодец влюблен по макушку, жениться хочет. Разноцветная соседка Светлана и ее муж те два дня за городом отдыхали у друзей. Мирослав и там все проверил — да, были, нет, вроде не уходили. В семье Даяниной многодетной разве что за старшим сыном последить бы надобно. Живет отдельно, но своих навещает через день — малышню гулять водит, матери сумки из магазина таскает, с отцом вечно поломанные стулья-столы ремонтирует. Соседки его особо не занимают — не до того. Работает как заведенный, деньги нужны. Мог прельститься на Путятино золото? Мирослав считает — запросто. А вот леший и еж в один голос вопят: ни в коем случае! Он над семьей своей трясется пуще, чем Кощей над златом, ничего, что хоть на ниточку вред домашним причинит, ни в руки не возьмет, ни в дом не принесет. Хотя да, в ту ночь у своих ночевал. Седьмым в комнате. У этих всех с Огней отношения хорошие.

Елисей знал — враги не предают. Потому те, кто хорошо относится, как раз больше под подозрением, чем актриса. И за всеми теперь пригляд нужен особый. Это если не считать, что входной замок на общей двери — едва ли надёжная защита от, допустим, тех, кто уже на Огню нападал. Быть может, тогда ему Путята тоже знаки подавал? Какие-то заковыристые у старика знаки, однако.

Но хуже было то, что, кроме жителей коммуналки, подбросить тряпки в самую середку обеих комнат могли волшебные. Любые. Лешему с ежом не уследить — им-то в казематы ходу нет, девок под вышку подведут. А вот черти, к примеру, скрываются на диво хорошо, их в человеческой личине никак не найти. Кто угодно мог зайти в подъезд и в квартиру проникнуть.

Не найдут они древлянского лазутчика, это Елисей понимал совершенно точно. Но то, что его Огня за три месяца, что она там, поладила почти со всеми, радовало его безмерно. Он был бы уже счастлив, если бы она просто никого бы не прибила, на большее и не надеялся.

Под печкой он всё-таки уснул.

Любомир Волкович, весь какой-то встопорщенный, будто его русалки по берегу таскали, явился ещё затемно — петухи пели, а солнце ещё не всходило. От него несло лесом, трясиной и остатками вчерашней медовухи.

— Чудище лесное куда услал? — поинтересовался он первым делом, залпом осушая в сенях кувшин ледяной воды.

— Работать, — отрезал Елисей, возвращаясь в библиотеку.

— Птичка не прилетала? — был следующий вопрос, когда душегуб напился и двинулся следом.

Елисей на товарища посмотрел внимательно, покачал головой отрицательно. Вообще, был Любомир Волкович в то утро странным. Возбуждённым каким-то, отчаянно-весёлым. Обыкновенно ничего хорошего это не значило. Елисей Иванович, тем не менее, особо волноваться не спешил. И так понятно, что чего-то приятного да красивого он нарыть-то и не мог. Виновна Ясна Полянская — гадко, невиновна — и того хуже. Ему ли не знать. Ему ли Мирослава не понимать.

Любомир ощерился как-то особенно странно, на вечно недовольную его поведением самобранку бросил с размаху две ненашенские папки с надписью «ДЕЛО №». Толстенные, едва завязки держат. Душегуб трепетно любил походы через Колодец и обыкновенно тащил в волшебный мир всё, что плохо лежит, и зачастую вещи это были самые неожиданные. Самобранка ахнула, захлебнулась, но возмутиться не успела — Любомир поставил на неё кулаки, оперся на них всем весом — та и затихла, только посопела обиженно.

— Выбирай, светлый княжич, — объявил душегуб радостно да бодро. — Что вперед делать будем: мир наш спасать, или грешную душу Мирослава Игоревича?

Елисей с папки на папку поглядел, на друга вопросительно бровь поднял. Любомир — шутник извечный, частенько за эти шуточки огребал, и от Елисея в том числе. Но нашёл время, право слово! Старший душегуб не впечатлился вскинутой княжеской бровью — на папки снова взгляд красноречивый бросил, выбирай, мол, выбирай. Любил он всякие показательные выступления.

— Я так понимаю, раз Соколовича пригласил, Мирославу ты хотел бы лично сам рассказать… — начал он, убирая из голоса раздражение.

— И на рожу его, правильную да принципиальную, поглядеть, — колко, но не зло перебил Любомир.

— …тогда начнём со второй, — пожал плечами Елисей Иванович. Темнит Любомир Волкович, измывается. Что ж он такого раскопал, пока по Трибуналу шастал?

— Неправильный ответ, — улыбнулся Любомир и обе папки толкнул к другу. Посерьёзнел. — Правильный ответ: одновременно. Потому как присказка у обеих этих сказочек одинаковая.

Елисей обе папки открыл, обе одними и теми же бумагами начинались. О девице Полянской, в измене родине обвиненной.

— Говори, — велел Глинский, садясь за стол и беря первую бумагу. Подумал невольно — пока Любомир здесь растекается мысью по древу, уже бы, небось, дважды все изложил четко и по порядку.

Любомир деловито отстегнул арбалет и колчан, на лавку у окна уложил, принялся расстёгивать наручи со стальными накладками. Заговорил весело, да неровно: то сбиваясь, то останавливаясь в неподходящем месте.

— Начну с Трибунала, мил друг. Что до Трибунала было — то нашей птичке надо обязательно знать, а тебе — так, дело десятое. Так вот. Забавная девица эта Полянская. Если хочешь знать — не виновна ни разу, да этим тебя не удивить, ты привычный. Эт я так, дабы окрас у моей сказочки был правильным. Как её взяли, в первом каменном мешке она не очень долго отдыхала — месяца два всего. Оно и к лучшему — у охраны там игра была веселая. Заглядывали без предупреждения: кто днем, кто вечером, кто ночью. Успеет девчонка под кровать закатиться — не станут ее бить. Не успеет — прости, родная, не повезло. Как ты понимаешь, предательнице не везло поначалу часто. А потом ничего, научилась. Умненькая.

Волкович голосом тянул насмешливо, а губами улыбку кривил. Елисей на миг прикрыл глаза и выдохнул, радуясь, что Мирослава здесь нет пока. Любомир был дивным рассказчиком, да вот только чувством меры боги душегуба обделили, а сам он тому выучиться не пожелал. Глинский привык давно к приятелю, мимо ушей половину пропускал. Но сейчас что-то даже его резануло — не то в голосе, не то во взгляде. Потому что смотрел Любомир Волкович совсем уж по-волчьи. Хотя кто б в таком случае смотрел иначе? Предательница или нет — мерзко мужикам девчонку бить. Тем более дружинникам, пусть и надзорщикам.

Душегуб меж тем кольчугу скинул, зипун сбросил, кольчугу обратно надел. Они нынче броню и ночью-то не снимали. Сел, закинул ноги на скамью и сам туда же лег, руки под голову пристроил. Говорил все так же весело, будто про ярмарку какую сказывал.

— И вот как-то раз одному ее охраннику черт мутноватый предложил на тюремную рубаху девочке пуговичку прикрепить. И денежку за то дал немалую. Парень сговорчивый оказался, прикрепил — и все ждал, что будет-то? Ждал, ждал, а ничего не случилось. Потом предательницу в общий каземат перевели, он и забыл. Этого в документах нет, сам понимаешь. Сейчас правая папочка, друже, там бумага о переводе Ясны Владимировны Полянской в общий каземат. Так сказать, на растерзание. Вот эта, ага. Надорванная которая. К слову, не копия. Остальные там, по большей части, конечно, списки. Но где лежат подлинники — я тоже знаю, и всякую волшбу от уничтожения и пропажи наложил, где мог. Ты читай, читай. Читай — да ухо ко мне преклони. За той бумажонкой — самое для нас интересное.

Волкович прищелкнул языком, руку выпростал, одним движением, едва ощутимой волшбой подбросил на столе кипу листов, покрутил в воздухе, вернул обратно. Хмыкнул недоверчиво, один лист к себе поманил, еще раз с надписями сверился, будто не знал их все. Снова хмыкнул. Елисей усмехнулся — красуется, гад. Наизусть же все помнит. А, быть может статься, не красуется, а передышку тем берет. Бес его знает. О другом княжич думал — что из этого знает Мирослав?

Любомир бумаги обратно вернул. Продолжил:

— Что примечательно, в общем каземате проблем у Полянской поначалу не было. Она там полудницу знакомую встретила, ночницу в карты играть научила, ведьме-воровке песню от Баюна усыпляющую напела, — Любомир цыкнул языком. — Не многим предательницам так везет, видать, ту нечисть война стороной обошла, или другое что — мне не ведомо. В общем — совет да любовь. Сиди себе в каземате, жди суда и радуйся. Да тут такая незадача случилась — к ним новую постоялицу перевели. Ну, как перевели — мешком закинули. Ногти вырваны, зубы выбиты, сама измочалена так, что только лежит и хрипит. И никто не возмущался этой жестокости зверской, потому как постоялица двоих детей убила. Сам знаешь, бабы таких не любят пуще предателей. Дети наше всё, люли-люли, ну и все сопли в этом роде. О чадах охранники всем и сказывали, чего тайну-то делать и себя развлечения лишать. А сейчас погоди, бумаженьку не переворачивай, послушай.

Любомир рывком сел, заговорил быстро. Задело его, видать, сильно задело. Елисей бумагу на стол положил, на стуле откинулся и руки на груди сложил. Хорошо, что Мирослав опаздывает.

— И вот только полудницы с ночницами решили, как и положено, свою лепту внести, ну там, волосы новенькой вырвать или уши разодрать, тут Полянская сказала — не трожь детоубийцу. Её, заступницу, конечно, с разбега да о стену бросили — никакие песенки и карты уже не помогут, коль за отбросы заступаешься. А та пуговку оторвала от робы своей, пошептала что-то и ба! — пуговка в аспида превратилась. Да такого, что Полянскую, как щенок слушался. Знаешь, Елисей, я вот тоже аспида себе в детстве хотел, а денег не хватило, дорогущая тварюка это. А когда золотишко появилось, меня на эту дурость калачом не сманишь. Жизнь дороже.

Елисей повел подбородком, пытаясь вспомнить Мирославову девицу. Бледная, тонкая, хилая. Он других всегда любил, таких, чтобы по венам кипяток тёк, на Полянскую бы и глаза не кинул. И у нее аспид был ручной? Да этих тварей приручить столько воли и терпения нужно, что проще уж волка уговорить волшебного. Хотя, если она язык их знала, то, конечно, сподручнее. Это если не волшебного волка, а обычного, к примеру. Тоже не для каждого задачка.

Любомир меж там на скамье ровнее сел. Носками кожаных сапог забил дробно. И, глаз не поднимая, бойко продолжал рассказывать, уже, правда, не так насмешливо:

— И вот девица нашего Мирослава Игоревича избитую эту ведьму на свою койку отволокла, аспида охранять ее поставила. И ласково всем, кто в том каземате был, сказала, что охрану-то звать можно, но змеюка крылатая куда быстрее мошкой обернется и в окно улетит — благо, здесь оно в наличии, не то, что в каменном мешке. Ее, Полянскую, значит, заберут, конечно, и накажут, но мало ли что она своей тварюшке нашептать уже успела? Вдруг аспид ночью сюда в то же окно и вернется? Охрана-то не знает волшбы, чтоб змея отвадить, чай, языкам нужным не обучена. Так что, нечисть, давайте, мол, жить мирно. А коль решите и дальше беспомощных всем скопом избивать — не взыщите, огонь у аспида жжется больно. И три дня с детоубийцей нянчилась. Потом ту забрали куда-то. Опосля и Полянскую приговорили. Кстати, на вечность, если ты вдруг о том не ведаешь. Она, прежде чем идти, аспида своего выгнала. Целовала, обнимала, плакала, а прогнала. Целовала. Аспида. В общем, ночница в ужасе до сих пор, а эти красотки трепетностью вообще не шибко отличаются.

Елисей на папки смотрел, а папок не видел. Всё пытался девчонку вспомнить, из каких-то размытых воспоминаний образ её сложить. Это ж какой сорвиголовой нужно быть? Силу иметь, волшбу, характер, что?

— Я вот думаю, — Любомир поднялся, окно приотворил, впуская в комнату морозный воздух. Окно на лес выходило, некому их подслушать было. — Можно, да? Душно у тебя. Так вот. Девку били, почитай, каждый день, она терпела, свою тварюку крылатую на черный день берегла. Может, план у нее какой был со змеюкой этой, может, бежать хотела, может, еще что? Для чего-то ж ей того аспида пуговицей переправили. А потом — на чужую ведьму, на детоубийцу этот свой шанс извела. Сказал бы, что дура она полная. Да вот только эта ее дурость нам очень и очень на руку. Потому что догадайся, мил мой друг, Елисей Иванович, как детоубийцу ту звали? Нет? Не знаешь? И я подошалел. Переворачивай страничку.

Любомир окно закрыл. Елисей бумагу перевернул. Посмотрел. Ещё раз посмотрел. Глаза на товарища вскинул. Тот кивнул — все верно, не мерещится.

— Зоряна Лешак, — озвучил Любомир. — Та самая, которая с нашим Пожарищем в одном каземате томится.

Елисей снова грамоту перевернул, на допросные листы Зоряны посмотрел. И побелел.

— Это присказка, не сказка, сказка будет впереди, — оттарабанил Любомир. — Решил я эту ведьмушку рассветную проверить, уж больно подозрительным совпадение показалось. Долго поверял, старательно. Но нет, никто к предательнице нашей ту детоубийцу не подбрасывал специально. Ни в тюремный каземат, ни в коммунальный. Бывают такие совпадения, княжич мой светлый, редко, да бывают.

Любомир Волкович улыбнулся победно, продолжил:

— И пока я ту Лешак проверял, смотри, что интересное нарыл. Зоряна Ростиславовна-то вместе с мужем своим знаменитым аккурат за год перед войной разрабатывала для Верви тему одну. Хорошую тему, Елисей. Тайную. Оборонную. И больно уж похожую на ту, что Ольховская лет двадцать назад придумала. Так что, сдаётся мне, что с записями Ольховской она справится. А уговорить-подкупить-пошанатжировать заключенную, у которой толком нет никого — это же вообще работа плёвая.

Глинский на товарища глазами светлыми да внимательными поглядел, ухмыльнулся. Ольховской звали дивную девицу, что придумала то зелье, над которым Володя сейчас билась. Придумать-то придумала, да не додумала, и сгинула после того больно уж быстро.

— Скажи мне, друг мой Любомир Волкович. А ты видел записи Ольховской?

— Вовкин список, — охотно кивнул душегуб, который никогда ничего не забывал.

— То её рукой сделано. А руку Ольховской ты, помнится, не смотрел.

Любомир плечами пожал. Зачем ему смотреть? Володя красиво перепишет, и глаза ломать не надобно. Записи те Елисей на юге добыл, аккурат когда сапожки летавиц нашел. Вернее будет сказать, что сапожки ему в голову пришли, когда он пытался выспросить у Ольховских, где их сестра сгинула. Но те лишь смеялись ему в лицо и говорили: нет у нас сестры и не было никогда. Мало того, Елисей даже и имени-то её не нашёл. Не прославилась девица ничем, напротив — опозорилась, была учеными мужами осмеяна, да и в небытие канула. Так везде и говорили да писали — Ольховского Ростислава единственная дочь.

Княжич товарищу своему кивнул, постучал по скатерти:

— Покажи записи Ольховской.

Самобранка молча соткала из воздуха стопочку изрядно потрепанных документов. Елисей наугад выдернул из них листок, из папки взял допросный лист, подписанный Лешак, и бумагу, от руки написанную, где осужденная Зоряна Ростиславовна от сыновей своих отказывалась. И перед Любомиром положил, как тот перед княжичем папки клал. Любомир Волкович смотрел на два одинаковых почерка и молчал, что с ним приключалось редко.

— Подожди… — отмер он.

— Девицы, Любомир, замуж выходят, а мы, когда её искали, не учли, — Елисей криво усмехнулся и победно хлопнул ладонью по столу. — Она не пропала в никуда. Она фамилию сменила.

Елисей поднялся, о Полянской и думать забыл. Он нашёл ту, которую искал полтора последних месяца. Под самым носом, почитай, нашел.

Лет двадцать назад к ученым мужам одного южного города пришла девчонка никому не известная. И начала сказывать, как изобрела яд удивительный — ни природе, ни зверью от него плохо не будет, только ведьмаку или человеку смерть пошлет. Брызнешь на листик дерева водичкой отравленной, человек за тот листик возьмется — да и помрет через некоторое время. Через час или три дня. Вот только она, девица, средств не имеет на разработку потравы этой, и противоядия к ней. Потому просит волхвов ученых с записями ее ознакомиться, принять в сообщество научное, лабораторию выделить, да и денег дать.

Ученые мужи глазами от той наглости хлопнули, ногами топнули, отправили девчонку подальше да пошибче. Потому как девка может работать лишь у волхва на подхвате. Да и то, ежели за нее поручится кто, достойный доверия. А уж лабораторию, золото, помощь, этого вообще пигалицам неизвестным не положено. Волхвы еще статью умную в бересту ученую написали — вот, мол какая глупая да борзая девица эта Ольховская, мало того, что устои ученые рушить желает, так еще и на глупости деньги княжеские извести мечтает. И на пяти листах расписали, что не может быть такого зелья, немыслимо подобное, научно недоказуемо.

Об Ольховской, быть может, Елисей бы и не вспомнил, он ещё и наставником не был, когда то случилось, и бересты тогда читал редко. Но в стане душегубском многоопытный наставник Владимир Светозарович то зелье разбирал с каждой группой — почему невозможно, как и зачем. А Ратмир, вечный прекослов Ратмир однажды заявил, что попробовать жаждет, да кто ж юнцу позволит. Да и нужны были для того вещи редкие: цвет папоротника для потравы, да для противоядия — серебряное веретёнце, помешивать. Веретёнце особо учёных мужей веселило. Всякое оно может, но точно не это. Да и сгинуло веретено, почитай, три десятка лет как сгинуло, никто и не знает, куда.

А Глинский то зелье из-за Ратмира-то и запомнил. Потому что, если хоть наполовину возможно его сварить, оружием бы каким оно стало, любо-дорого просто. Но потом война началась, воеводе не до того стало.

Осмеянная Ольховская пропала. Да так, что никто о ней не слышал. Зато года через три Олег Бориславович Лешак, главный ученый волхв из великокняжеской столицы привел в лабораторию жену молодую — Зоряну Ростиславовну. И не на «подай-принеси», как с девками в лаборатории принято. А на работу серьезную. И с тех пор по стране полетела слава Зоряны Ростиславовны — статьи, грамоты, учительские книги. Занимались они с мужем чем-то, с лекарскими снадобьями связанным. Елисей о том, разумеется, слыхал, как и все, кто бересты читает, да особо не вникал. Вспомнил он о науках да ядах, когда от Путяты требования те получил во множестве. Вспомнил и задумался.

Зелье, которое Елисей седьмицу назад показал древлянам, было изобретением Ратмира. Никто его не знал, ни у кого противоядия не было. Но для того, чтобы удержать целые древлянские земли, его было мало. Тогда на память и пришел тот разговор с учеником его про отраву, что неизвестная никому Ольховская двадцать лет назад придумала. Ольховскую Елисей не нашел, а вот наработки ее продал княжичу волхв, один из тех, кто девчонку выгнал и в берестах ославил. Старенький уже был, глаза не видят, руки трясутся. Сказал Елисею, мол, грамоты, девчонкой принесенные, сберег, потому как самому захотелось-таки попробовать. Но записи отрывочные, непонятные, оборванные, недописанные. Не смог. Не вышло.

Елисей все бумаги сгреб, повез Владимире. И она уже месяц с ума сходила, пытаясь в них разобраться. Ратмир, наверное смог бы. Володя — нет. Но не было у Елисея других помощников, потому порешили, что его бывшая юнка попробует изготовить отраву, хотя бы приближённую. А ведь Глинскому не только зелье было нужно, но и противоядие к нему обязательно. Того Владимира не то что сварить, даже на пергаменте придумать не могла.

— Вот тебе и сказ… — задумчиво протянул Любомир. — Ольховская у нас, считай, под носом. И когда отнятая волшба не сделала её совсем дурочкой, то всё получится, Елисей Иванович.

— Волшбу, друг мой, и вернуть можно, — коротко бросил княжич, берясь за перо. Самобранка услужливо ему бумагу явила.

— Это уже не моя специализация, — легко отмахнулся Любомир. — Ты у нас в обходных путях силен, тебе и стрелы в тетиву.

Любомир снова окно настежь распахнул, мороз с клубами пара в библиотеку впустил, пока Елисей очень быстро что-то писал. Стрелочки рисовал, прикидывал, порядок действий высчитывал. Он этот план ещё много-много раз в голове прокрутит, много-много раз продумает все, найдет ключи к Лешак — вон, целая папка всего на неё, чего только бумага о сыновьях стоит. Где-то да найдется то, что ей действительно нужно, и что он дать ей сможет.

Любомир у окна стоял, не мешал. Знал — Елисей, который всякие замыслы обдумывает, зол бывает, если ему что-то поперек мысли говорить. В одном направлении — то можно, но только не так много воевод с ним в одном направлении думать могли. У Любомира вообще никогда не получалось, вечно он был невпопад. А вот Огняна — та с Елисеем Ивановичем всегда на одни звёзды глядела. В войну, в те редкие встречи, когда они втроем что-то предпринимали, это было особенно заметно.

Елисей листами пошуршал, хмыкнул довольно чему-то своему. Нашел, подумал, пометку сделал. Подумал и ещё дописал. Перо скрипело, небо светлело, Любомир Волкович молчал, о своём соображая. Когда Елисей перо отложил, еще раз на серое небо посмотрел и сказал отвлечённо как-то, непонятно:

— А теперь, дружище, левая папка. Думается мне, тебе надобно готовым быть. Там не всё. Всю сказочку я буду пернатому сказывать, два раза я такое не повторю. Но бумажки там тоже забавные. Гляди, чтобы ты понимал, о чем речь.

— М-м-м?.. — протянул Глинский, открывая вторую папку, а на свой листок все равно поглядывая.

Душегуб шагнул к столу, наклонился, на локти опёрся, бумаги перед товарищем перевернул. Елисей нехотя оторвался-таки от своего листка исчерканного, с трудом рванувшую вперёд мысль к Полянской возвращая.

— Гляди. Дату гляди, война. Дружина Младлены Дамировны, что в плен под самой столицей попала вся. Выкуплены у ненашей. Переговоры вела Полянская Ясна Владимировна. Доброслав, это Карповка, кстати, их там окружили. Переговоры вела Полянская Ясна Владимировна. Данко Гойчич и его люди. Это не дружина, это ученые. Переговоры вела — сам понимаешь. Кстати, эти грамоты переписаны по памяти, в руки не дали. Но всё точно, ты меня знаешь. Теперь вот это… А, поставки лекарских трав. Вот это ещё.

Елисей листал, Любомир озвучивал. Много было бумаг. Много было людей. Выкупленных, спасённых. Дружинников, ученых, волхвов, даже волшебных животных и детей. Ещё какие-то переговоры, не о людях — о лекарских снадобьях, об оружии, о. И везде — Полянская, Полянская, Полянская. Дивную девицу себе Мирослав выбрал, редкую. Но самым страшным был самый последний лист. Глинский на него смотрел долго, глазам не верил. На Любомира не глядел — не до товарища ему было. И даже не до Лешак стало. Всё отступило перед одним-единственным листочком.

— А это совсем занятная история, — протянул Любомир, и в его неуместной браваде послышалось сочувствие. — На бумаге и вполовину не так весело. Вот эта бумаженька ей стоила свободы. Скинули на девочку все, что лежало плохо, а дальше Правь подсуетилась — и переговорщица Полянская навечно осуждена гнить в казематике.

Елисей в бумаги смотрел, чуть хмурился, но ничего не говорил.

— Ну что, — продолжил Любомир чуть злее. — Это о самой Полянской было. А ты просил о приговоре ее и о том, как ее вытащить. Я нашел, и ты представить не можешь, чего мне это стоило. Кабы не папенькины полюбовницы, не нарыл бы, честно. И никто бы не нарыл, разве что сам папенька. У тебя, кстати, серег с изумрудами нет? Не материных, а таких, чтобы не жалко, но красивенько? Надо бы одной занести, она золотом брать не захотела. А чего она от меня хочет — того мне как-то после папеньки не с руки. Я бы ей занёс, да и ладушки.

Елисей поднялся, на негнущихся ногах вышел в соседнюю светлицу, не ту, где Есения при смерти прототипа месяца назад лежала, другую. Вернулся с ларцом небольшим, на самобранку гору украшений высыпал.

— С изумрудами дома нет. Или жди седьмицу, пока в хранилище наведаюсь, поищу, или выбирай. Хоть всё забирай.

Любомир кивнул понятливо, выбрал серьги с рубинами и перстенек к ним, в карман сунул. Встал, ларец у княжича принял, принялся добро обратно собирать. В его крупных, сильно обветренных руках изящная золотая скань да серебряная зернь, разноцветные камушки в оправах золота и серебра казались ненастоящими.

— Должно хватить. Только ж ты понимаешь, бумаг о том, как все тогда случилось, нет. О таком бумаги не составляют.

Любомир ларец хозяину вернул, и вдруг усмехнулся не насмешливо, а грустно очень. По-человечески, не по-волчьи. К окну подошёл ближе, разглядывая точку в светлеющем небе.

— И если меня Мирослав Игоревич не убьёт как гонца, принёсшего дурную весть… То, может статься, и вытащим девоньку. Как Правь снесём.

Елисей ларец унёс, а Любомир на точку, что птицей на глазах становилась, ещё раз посмотрел. И сказал, чуть ли не ласково, чего никогда за ним не водилось:

— Ну вот и птичка, только сегодня ей наши крылышки понадобятся. Водки попроси у самобранки. Побольше водки. Есть дома?

— Мир не пьет, — медленно, очень медленно произнес Елисей, понимая — дело дрянь. Посмотрел на товарища и уверился окончательно — жуткая дрянь это дело.

Любомир Волкович отвернулся к окну, хрустнул пальцами так, что эхо от стен отскочило. Сказал, будто по камню молотом ударил:

— Поверь, после того, что он узнает, все выпьет. И ещё попросит. Если говорить сможет.

Когда через несколько минут в распахнутое окно терема влетел орлан, на столе стояла водка, лежали хлеб и сыр. Тут же — настойки какие-то лечебные. Любомир Волкович сидел на лавке, закинув длинные ноги на стул, бил в пол детской игрушкой — мячиком на резиночке. Злобно бил, часто и яростно. Орлану, который в Мирослава перекинулся, ладонью салютнул, от мячика не отрываясь. Махнул на Елисея — к нему все вопросы. Поднялся и окно захлопнул.

Мирослав обоим кивнул, стал, руки на пояс положил. Рассказывайте, мол, раз вызвали спозаранку. Глинский на побратима посмотрел, бумаги рукой отодвинул, указал головой на стулья — присаживайся. На Любомира кивнул, сказал не своим каким-то голосом, так же, как и Мир, поздороваться забыв:

— Ты просил Ясну Владимировну любой ценой. Цена — Любомир. Он обернулся быстрее, точнее и безопаснее для нее.

Соколович бровью дернул. Его не столько голос непонятный Елисеев насторожил, как то, что он Ясю Ясной Владимировной назвал. Прежде так не величал.

Славного воеводу Любомира Волковича Громыку Соколович знал шапочно, но давно. Все воеводы друг с другом нет-нет, да и встречались. Нет-нет, да и воевали вместе. А Мирослав Игоревич слыхал, что для Любомира Волковича в Трибунале закрытых дверей не было. Он и хотел к нему сунуться сразу после победы, да Громыку к ненашим услали, глубоко и очень надолго. Внедрили куда-то, откуда только Елисей его, видать, и смог вытащить. Ну что ж, цена так цена. Громыка так Громыка. Кивнул — понимаю, не вопрос.

Сел за стол, к еде и чарке не притронулся. Хорошо помнил, чем в прошлый раз закончилось, когда он у Елисея выпить решил. Да и дело ли это — пить с утра?

Елисей Любомиру два знака сразу сделал — мячик убрать к лешим и к столу напротив Мира сесть. Тот подчинился, на настороженного Мирослава посмотрел странно, на Елисея не глядел вовсе. Глинский пальцами по самобранке перестукнул, но та моментом прониклась, слова не говорила, Любомира за локти на столе не журила.

— Рассказывай, — велел Елисей Любомиру.

Громыка руки потёр, папку, что прежде левой была, к себе подвинул, половину бумаг откинул, взял какую-то записочку маленькую.

— Смотри, Мирослав Игоревич, — начал он бодро. — К концу войны, когда твоя зазнобушка всю дружину Младлены Дамировны из плена выкупила…

— Что сделала? — не понял Соколович. Это был, пожалуй, первый случай, когда Глинский и Громыка слышали, чтобы Мирослав кого-то перебивал. Но голос их товарища был ровным, спина — расслабленной, а лицо — не слишком каменным, и Любомир с радостью объяснил:

— А, ты не знал? Младкины люди и она сама — это тоже заслуга Ясны Владимировны.

— Тоже? — уточнил Мир всё так же ровно.

— Ага, — подтвердил Любомир Волкович, — ну, остальных-то ты должен знать. После твоей Карповки всех пленных она же вытаскивала.

— После Карповки, — бездумно повторил Мир, что было совсем на него не похоже.

Елисей с Любомиром переглянулись непонимающе.

— Данко Гойчич? Оружие? Договор о лекарских травах? — осторожно спрашивал Любомир, с каждым вопросом теряя надежду найти понимание в глазах Соколовича. — Переговорщица? Посредница? Уполномоченная Ока?

Елисей всё это время с побратима взгляда внимательного не сводил. Старший из воевод уже открыл, было, рот, чтобы спросить о том самом жутком листке, но Елисей вдруг положил руку ему на плечо.

— Любомир, он не знает, — сказал тихо то, что прочитал в глазах Мирослава. — Он ничего не знает.

Елисей налил водки, протянул побратиму чарку. Очень прямо глянул и незнакомым голосом сказал:

— Пей, Мир. Пей и слушай.