Глава 13. Кровь

Предчувствие большой беды ползло по столице как дымка болотная: в дома и окна втекало, людям в уши и глаза лезло. Лавки уже не первую седьмицу открыты были через одну, коробейники давно не ходили, балаганщики петь забыли, на постоялом дворе отсиживались. Люди то и дело глядели на свои очаги — не погаснет ли пламя. Снова.

Был студень — первый месяц зимы, полный в этому году метелями, как кузов грибами. Близились Святки, а с ними — дни Тонкой Кисеи. Но вместо праздничных приготовлений столицей владели настроения мрачные и тоскливые. Волшебные все больше бересты хватали, прислушивались, оглядывались да перешептывались.

Говорили, что древляне чего-то хотят от великого князя Игоря. И, мол, глядя на них, поляне намекнули, что желают отделиться так же, как и Тридевятое и Тридесятое царства, иметь свою казну, неподвластного князя и отдельное войско. Вроде как и под защитой князя и Прави, а все ж своим умом жить будут. Сказывали, что северяне прямо заявили, будто ни казны, ни границ, ни людей больше князю не дадут, отделятся. Будут соседями, как ифриты и шамаханцы. Что-то неладно было и у угличей, но Игорь очень быстро засватал сыну красавицу-княжну Белояру, и угличи ненавидели, но поддерживали великого князя. Им казалось, что красну девицу держат заложницей спокойствия в мире волшебных, и были не далеки от истины, вот только поделать ничего не могли.

Все это узнала Есения за те три дня, которые провела столице одна, дожидаясь воевод. И с каждым днем душегубка становилась все мрачнее, все молчаливее, все тише. К казармам уже не ходила так вольно, как в первый день прибежала радостно. В трактире в дальний угол садилась, самый темный выбирала, короткий меч перед собой многозначительно клала. На улицах, рынке, на площади, где все новостями делятся, волосы под капюшоном прятала. И даже думала, что платок купить надобно, слишком уж косы у нее приметные. Хотя позор это для душегубки да княжны — платком волосы заматывать. Что она — девка простая?

Но сейчас, чуть ли не вмерзая сапогами в мощеную камнем улочку, думала, что бес бы с ним, с позором. Крови, крови бы не допустить! Из столицы кровь по всей стране хлынет.

Открытых столкновений и недовольств до сегодняшнего дня не было. Но два дня назад великий князь Игорь с лучшими из воевод уехал из столицы — к северянам, на переговоры. Наместником оставил Всеслава Добрынича, мудрого боярина и воеводу, старого наставника, у которого в разное время учились и Елисей Иванович, и Любомир Волкович. А сегодня утром Всеслава Добрынича мертвым нашли.

Век человека короток. Век ведьмака — долог. Нечисть — та и вовсе бессмертной бывает. А поскольку в мире волшебном действительно чистокровных днём с огнём не сыскать, никто угадать не может, сколько ему Пряха отмерила, семьдесят лет или три сотни.

Всеслав был стар, да не так, чтобы очень. Крепок, да здоровье после тяжких войн у ненашей было уж не юношеское. Мог сам умереть. Мог — да никто в это не верил. Дружины особенно не верили. И те, в которых вместо воевод остались наместники, не умеющие удержать разъярённых воинов, вышли в это утро на улицы столицы. У них не было особой цели, только боль и злость за наставника и воеводу, за великого героя войны и мудрого боярина. Только страх — кто-то может воспользоваться отсутствием Игоря, не случаются такие смерти просто так. Дружины хлынули из казарм на улицы кровью из горла, и оставшиеся в городе воеводы и душегубы вышли из своих изб тоже — удержать, остановить, не допустить смуты. Смута — это начало войны.

Есения стояла на промерзшей улице, сжимая в оледеневших ладонях взведенный арбалет, и смотрела сквозь просвет домов, как по соседней улице идёт дружина. Не строем — толпой. Не со строевой песней — со злыми криками и руганью.

С оружием. С оружием. С оружием.

Когда в последний раз на улицах было столько вооруженных дружинников, они праздновали победу. Город был увешан гирляндами из лилейника, а под ногами лежали ветки хвои. И все были одинаково счастливы. Теперь все одинаково боятся. Город набух злобой и паникой, растерянностью, страхом и опасностью. Нужна была искра, всего лишь одна. Одно лишнее слово. Капля родной крови, пролитой своими.

Упадёт — и весь город зальёт.

— Тетя-душегубка, а можно я выйду? — спросил детский голосок за её спиной, и Есения с ужасом обнаружила, что, следя за полками, забыла о своей спине. Подошла спиной к дверям запертой лавки булочника, в которой никого не должно было быть. Теперь в щель в дверях был просунут нос десятилетней девчонки, слишком длинный, но, пожалуй, хорошенький.

— Ты что здесь делаешь? — зашипела Есения. — Сиди уже.

— Это наша лавка, — в доказательство девчонка позвенела ключами. — Родители послали за вчерашней закваской, дома есть нечего.

Есения вытащила девчонку за руку из лавки и прикрыла собой, пока та запирала замок. Заткнула поудобнее теплый плащ на цигейке, арбалет проверила.

— Далеко идти?

Девчонка сникла и указала пальцем на улицу, по которой шла дружина. Ну кто бы сомневался.

Нужно было переждать, пробраться, обойти и обхитрить. Потому что среди тех, кто сеял сегодня в городе смуту, душегубов не было. Душегубы оказалось по другую сторону, среди тех, кто пытался утихомирить дружины. А Есения была одна, с оружием, прической и кольчугой, которые не оставляли сомнений в том, какое войско она представляла. А уж красные волосы, чёртовы красные волосы… Есения накинула глубокий капюшон.

— Тетя, а вы ведь Есения, да? — спросила девчонка с восторгом, переходя вместе с ведьмой дорогу.

— Угу, — мрачно кивнула душегубка. Если её уже даже дети знают, скрыться от дружин не выйдет. А ей нужно к Елисею Ивановичу, кровь из носу нужно. И к Игорю гонца — послали ли? А в гарнизоны, что со столицей недалеко?

И детей, как бы вывести из города хотя бы детей?

Арбалет примерз к ладони. Ну, случись что, первых двух она снесет. Хорошо, пятерых. Ладно, если она удобно станет, то десяток, она же душегубка Елисея Ивановича, он сам её всему научил. Но что делать с сотней? С двумя сотнями? Тремя?

Где, к лешим, Елисея Ивановича носит? Обещал же Любомиру Волковичу, что не задержится, когда ночью умчался по делам своим тайным. Воевода вывел Есению из лесу, от мавок оберегая, и уже по своим делам метнулся. Тоже тайным. По-хорошему, нужно бы ей сейчас Елисея Ивановича искать, а не вести домой дочь булочника. Но снесут ведь ребенка, черти, и даже не заметят. Что за родители отправили её из дому в такой день?

Из-за поворота им навстречу вывалилась дружина надзорщиков. Пьяная вдрызг, возбужденно-злая. В руках были факела, хотя белый день, утро даже. Есения остановилась, толкнула девчонку к ближайшей стене, отвела руку с арбалетом, а другую положила на рукоять меча.

— Есения Вольговна! — радостно закричал кто-то из надзорщиков. — Братцы! Есения здесь!

Ну, а чего она хотела, весь последний месяц не вылезая из столицы, защищая несправедливо осужденных? Что её хоть кто-нибудь будет не знать? Наслаждайся, Есения Вольговна. Кости потом только собери.

Она скрипнула зубами, переломила напряжение в самую очаровательную из своих улыбок и шагнула к девчонке, ухватила её за руку и уверенно двинулась мимо пьяной толпы.

— Некогда, мальчики, некогда, — проворковала она, чувствуя, как кто-то ухватил её за выбившуюся косу — поцеловать.

— Идём с нами, Есения!

— С нами не пропадешь!..

— Есения!..

— Есения Вольговна!..

Душегубка улыбалась и вела за дрожащую руку девочку, закрывая её собой от надзорщиков. Сквозь приоткрытые ставни на них смотрела белая как полотно женщина, укачивая на груди младенца. Дожили: детей от дружинников закрывать нужно. Дожили: ребенок дружинника боится. Дожили…

Улица, переулок, ещё улица. Это глупости, все глупости. Надзорщики — дружинники не лучшие: то пьют, то стреляют просто так, то гадости кричат и воду мутят. Ну кто из витязей добровольно пойдет на работу эту постыдную? А остальные дружины не такие, нет у них этого, не станут они так. И волокла, быстрей волокла девчонку туда, куда та указывала. Вышла с ней на маленькую боковую улочку. Проводила глазами дружину дозорных, которые прошли мимо. Эти трезвые. Ровные. Оружие за поясом. Идут в ногу.

К Трибуналу, подумала душегубка, они идут к Трибуналу.

Повернулась к девчонке, а та уже в дверь щербатую ближайшей избы стучалась. Дверь приоткрылась, малая с криком: «Меня душегубка Есения провожала!» в дом нырнула. Есеня плащ подхватила и за дозорными чуть не бегом кинулась.

Трибунал — палаты белокаменные, высокие, красивые. Построили его так, что, когда смотришь, кажется, будто серебряная стрела в небо указывает. Перед самим Трибуналом — площадь, не большая и не маленькая, снегом засыпанная. Вот на эту площадь и вышли дозорные. Прямо ко входу парадному, к ступенькам, по которым верховный волхв и стражники с послухами ходили обычно. Был ещё боковой вход. Оттуда преступников осужденных выводили. Споро выводили, дабы народ не растерзал, не дай боги. Вот у того самого бокового ещё одна дружина стояла. Верховые там стояли. Тоже трезвые. Тоже спокойные. Тоже с оружием.

Есения шагнула поближе, присмотрелась к дозорным, прищурилась. Отошла к верховым, что у черного входа шепотом переговаривались. Шепотом! Да в жизни дружинники шептать не умели! Тем паче — верховые, с их глотками лужеными!

Душегубка отошла дальше, к старой узловатой яблоне, которая, считай, на самом краю площади росла. Под ней сидел старичок без ноги, на костыле, и курил сигареты ненашинские. Хорошие сигареты, Есения сама ему их доставала. Потому что не брал Угрим денег за новости, которые последний месяц поставлял ей исправно. Только курево брал.

— Пришла, душегубочка моя добрая? — проскрипел безногий, кинув короткий взгляд на Есенину косу, которая все-таки выпала из капюшона. — А я уж боялся, забыла меня, не дождусь сигаретки на старости.

Есеня пошарила в карманах, наклонилась, опустила в шапку, что перед калекой на земле торчала, монетку и две пачки сигарет. Сказала одними губами.

— Слышала, заболел ты, дядя Угрим, вот и не беспокоила

Кивнула на дружинников на площади:— Расскажешь?

— Это обязательно, это всегда, убивочка моя красная, — закивал нищий, дыханием прикуривая. — Вон те, верховые, что у черного хода, пришли справедливости у волхва верховного просить. Требовать клятвы от него пламенной в том, что честен сам с подсудными, и другие волхвы честны. И что Правь во благо подсудных, значится. На площади, у самого Трибунала пусть клянется, да погромче. А то за смерть Всеслава Добрынича невиновного покарают.

Нищий взлохматил остатки волос, запахнулся в дырявый кожух свой промасленный и весело защелкал языком.

— А как только клятву он принесет — немедля припомнить ему всех тех дружинников, которые от решения Прави в казематы попали, а то и повешены были.

Полумавка представила, что будет если верховный волхв откажется эту унизительную клятву принести. А ведь он обязательно откажется. Отыскала взглядом окна кабинета его, плотно зашторенные — бывала у него в гостях Есения Вольговна, бывала. Волхв и чаем с баранками ее потчевал, и сладости предлагал.

— А дозорные зачем пришли?

Дядя Угрим фыркнул в грязный рукав, плюнул, глазами весело блеснул.

— О, а им, изуверочка моя ласковая, нашептали, что сегодня Правь ославлять станут, придут верховного волхва мучить, традиции наши вековые рушить, спаси боги, сам трибунал снесут, не побрезгуют! И как же тогда справедливости добиться и правду узнать о смерти Всеслава Добрынича?

Есения на минуту глаза прикрыла, подумала. Она пока лишь бумаги по приговорам достала. Елисей Иванович ещё даже не все читал, и уж тем более, никому ничего не сказывал. Он с плеча никогда не рубит, он сотню раз повторял — бережно надобно, медленно. Значит, не его работа, нет его ещё в городе. Спросила у своего соглядатая:

— Кто ж это так постарался?

Тот засмеялся, как горохом по железу застучал. Встал, костыль подхватил, шепнул укоризнено:

— Ну что ты, чертяка моя умная, такие вопросы глупые задаешь?

И с площади споро очень метнулся. Как для одноногого.

Морозный воздух прорезал бойкий молодой голос.

— Тащить надобно к Прави каждого! Каждого! И спрашивать — этот ли убил Всеслава Добрынича?

Есения глазами острыми на говорящего метнула. Так и есть. Дозорные. Верховые у черной лестницы все отмалчиваются, а дозорные, напротив, кричат, возмущаются, словно напоказ стараются. Вот сейчас этот темноволосый витязь шлем снял, да в сторону второй дружины повернулся. И говорит так, будто ни к кому не обращается, но чтоб ясно стало — им сказывает.

У второго входа что-то хрустнуло, скрежетнуло и в ответ послышалось негромкое, но ядовитое:

— А потом всех, на кого Правь укажет — в казематы да на виселицу. Укажет на двоих — значит, двоих вздернуть. Укажет на десяток — знамо дело, все десятеро убили. А уж если полсотни покажет — всех на ближнем суку и порешим. Ибо так Правь непогрешимая сказала!

В ту же минуту тихо стало так, что уши заложило. Потом с веток птицы сорвались и унеслись подальше от места этого опасного. Окна, что раньше были хоть на щелочку приоткрыты, захлопнулись намертво. Собака, что по площади брела, уши к голове прижала, под крыльцо какое-то спряталась. Рыжая душегубка пальцами в рукоять меча вцепилась, поставила ноги крепче.

От дозорных в сторону верховых шагнул витязь. Другой уже, не тот, кто к Прави взывал. Высокий, седой, в летах и шрамах. Шагнул, остановился на полпути, руки на груди скрестил, сапогами в землю уперся. И негромко, очень вежливо попросил.

— Объясни. А то не понял я тебя сейчас.

— И что ж меня это не удивляет? — неожиданно резко ощерился верховой. — Где уж вам понять, как Правь суды свои решает и приговоры выносит!

— Ну вот и расскажи мне, неразумному, коль знаешь о том лучше, — кивнул витязь, за рукоять ножа на поясе взявшись. Сделал ещё шаг, как ему дорогу преградили. Такой же, как он — в летах, с сединой, со шрамами. Стал напротив и жест сделал — уходи. Не ждут здесь. На поднятую в удивлении бровь словами подтвердил.

— Не стой здесь, Ростислав Бориславович. Иди к своим.

— Не тебе указывать, где мне стоять, Данил Олегович, — ещё тише и ещё вежливее протянул дозорный. — Давно ли ты сыновей из-под Трибунала вынул? Молчал бы уж лучше!

— Не тебе мне указывать, что делать, — рявкнул верховой, — когда говорить, а когда молчать, сам решу, тебя не спрашиваясь!

Ростислав Борисович только рот открыл, чтоб ответить, как от его дружины прилетел голос. Опять молодой и дерзкий:

— Идите своей дорогой, на нашу не сворачивайте! Мы русичи свободные. Нам рядом с рабами Прави стоять не пристало!

И в ту же минут за спинами обоих витязей все их приятели выросли. Стеной. С мечами. Ножами. Глазами прищуренными. И злобой бешеной. Есения эту злобу кожей почувствовала. Через кольчугу, через плащ, через память о войне, на которой ведь наверняка Данил Олегович и Ростислав Борисович рядом бились, вместе от холода коченели и на двоих лепешку одну делили. Из желудей, не было на войне белых да пшеничных.

— Ты кого рабом назвал, щенок малолетний? — прошипел дозорный, меч из ножен выхватывая. Есения арбалет вскинула, прицеливаясь. Пятерых. Она снимет пятерых, если сейчас, сразу. А потом бойня пойдет.

— Отставить!!! — разнёсся над площадью твёрдый, уверенный приказ. Витязи замерли, подчинившись по давно выученной привычке, и уставились на идущего к ним воеводу.

Воевода Елисей Иванович шёл по нетронутому снегу, похрустывающему под его сапогами. Он снял с головы тяжёлую меховую шапку, мешающую обзору, оставил на седле серебристошкурого северного оленя с лиловыми глазами.

Есения опустила арбалет, вышла из тени дома, пошла к наставнику. Подумала глупость полную — а красиво ли идет сейчас, ровно? Снег-то рыхлый, глубокий, ноги увязают, будто не хочет этот снег, чтобы по нему ходили. Глянула на яростно-обиженные лица, подумала, что Глинскому сейчас голову снести — на раз моргнуть. Сначала Елисея Ивановича, потом ее, потом друг друга, а потом, кровушку почувствовав, можно и город пойти громить. С душой, так сказать, и всяческим уважением.

— Мечи в ножны! Стройся! — отрывисто приказал Елисей, заходя между двумя дружинами на то небольшое пространство, всё ещё разделявшее их.

Переглядываясь и недовольно ворча, дружинники подчинились. Елисею трудно было не подчиняться, и в тот миг никто и не вспомнил, что княжич в опале и уже года полтора как не воевода.

— Воеводы, ко мне! — потребовал он, останавливаясь. Никто не шевельнулся. Витязи поправляли ножны и шапки и прятали глаза.

— Воеводы, ко мне! — повторил Елисей. Никакого движения. Нет воевод.

Глинский ровным взглядом окинул две ставшие друг напротив друга дружины. Разгоряченные, мокрые, злые и растерянные. Тяжело дышащие и сжимающие рукояти мечей и арбалеты. Вопреки его приказу, оружие никто не убрал — смотрели на противников и не решались. Готовые броситься друг на друга и на Елисея, если он хоть что-то сделает не так.

Если хоть кто-нибудь что-нибудь сделает не так.

Есения стала за его спиной, тяжело дыша от волнения и того, что пробиралась через снег. Елисей волнения не показывал — дышал ровно, глядел твердо, двигался привычно-небрежно.

— Причина свары? — спросил сразу всех, но никто не ответил.

— Причина свары? — чуть тише и жёстче.

Заговорили все, и вместе с попытками объяснить посыпались угрозы и оскорбления. Витязи кричали: одни — о том, что Правь выше богов, и никто не смеет её тронуть, другие — о том, что к чертям такую Правь, если она обрекает на вышку невиновных. Елисей молчал, слушал, отмечая в этом злом гомоне что-то своё. Когда кто-то выставил вновь меч, воевода вскинул вверх руку.

— Тихо!

Его не сразу, но послушались. Кто-то ещё договаривал, кто-то возмущался, кто-то не спешил опускать меч. Елисей повернулся к тему, что рядом с ним в меч вцепился.

— Цель. Зачем меч вынул?

— Стоять рядом с этими рабами Прави не желаю, — сплюнул в снег верховой.

— Убить его хочешь? — поднял бровь Елисей. Не дожидаясь ответа к дозорому повернулся. — А тебе меч зачем?

— И я рядом теперь не стану, — так же сплюнул в снег дозорный. — С каких пор рабами называют тех, кто закон уважает?

— И ты, значит, убить хочешь, — кивнул воевода. И тут же, чтоб не успели ему ответить, спросил одним вопросом, но у каждого:

— Чьих будете?

— Из дружины, — хором ответили, как на построении, как всю жизнь свою как этот вопрос отвечали.

Елисей кивнул удовлетворенно.

— Ты из дружины, Дивей Радмилович, и ты из дружины, Меркул Силович. Что будет, если драться станете?

— Да мы все здесь… — начал было верховой, но осекся, умолк под взглядом Глинского. Зато остальные заговорили — все и сразу.

— Я буду говорить, а вы станете меня слушать, — голос воеводы Елисей Ивановича, что в войну за собой дружины вел, рубанул морозный воздух, всех разом перекрикивая. Есения спиной к спине Елисея стала, руки опустила, ладони повернула, так, чтоб видно было — без оружия она. За спинами арбалеты и стрелы. Между ними с княжичем, не вынуть, пока так близко стоят. Краем глаза заметила — окна в домах приоткрылись.

Глинский, переводя взгляд с одного злобного лица на другое, сказал хладнокровно:

— Не оскорбляем. Не нападаем. Расходимся. Вы — кивок дозорным, — в одну сторону. Вы — жест верховым, — в другую. Каждый в свою казарму. Никогда, пока память наших друзей жива, не допущу, чтобы дружинник на дружинника шел. Мы с младых ногтей вместе были. Вместе. Учились. Жили. Умирали.

На миг замолчал, чтобы воздуха глотнуть, продолжил так же спокойно, отрывисто:

— Мы друзей хоронили вместе.

На площадь в ту же минуту тишина рухнула. И Елисей заговорил без нажима уже, будто к друзьям обращался:

— Уберите оружие. Свой против своего никогда не пойдет. Свой своему никогда зла не сделает. Расходимся. Я здесь стою, между вами. А вы расходитесь.

Есения подтянула ладони к груди, сплела пальцы. Не смотрела — чувствовала, как возвращаются мечи в ножны — у кого со звоном, у кого бесшумно. Как ножи в сапоги прячут и стрелы в колчаны возвращают. Не смотрела — кожей ощущала, как злоба та дикая людей отпускает. Пусть не вся, не всех и не в минуту, но уже не такая она лютая и не такая явная. Не смотрела — по спине Елисеевой, сквозь два арбалета и два колчана поняла, что он из последних сил держит себя, страшной силой держит.

В ту же минуту лошади на площадь влетели, заржали, зацокали. Две гнедые лошади — охрана княжеская, одна серая в яблоках — лекарь в столице уважаемый. Одна белая — великий князь Игорь. Бросил взгляд на площадь, на витязей, кивнул лекарю. Глянул на Елисея — отвернулся.

Княжич Глинский не двинулся. Он обещал людям стоять — он будет стоять. Хочешь, княже Игоре — хватай опального.

Лекарь меж тем достал грамоту и спокойно, будто в палатах своих был, заговорил о том, что смерть воеводы любимого Всеслава Добрынича от хвори случилась. Давняя хворь, да страшная, о которой тот никому не сказывал. Даже семья о ней не ведала — волновать жену и дочерей любимых не хотел. Только лекарь об этом знал, помощник его, да боги, которым оба присягнули тайну хранить, покуда сам Всеслав не позволит рассказать. Не позволил. Умер раньше.

Люди расходились, Игорь уехал, лекарь остался. Никто Елисея не тронул, но никто и не подошёл.

До терема в Синичанке Елисей с Есенией ехали медленно, о чем-то своем каждый думая. Олени с серебряной шкурой, непривычные к медленному шагу, косили лиловыми глазами, но наездников слушались. Потрясали рогами и семенили тяжёлыми копытами, не касаясь снега и не оставляя следов.

У терема Елисей спешился, принял уздечку у Есении и отвёл животных в стойло. А когда вернулся, оказалось, что Есения в терем не пошла, на крыльце устроилась. Сидела на чистой деревянной ступеньке, носком сапога снег ворошила. Наставник рядом с ней сел, кольчуга о кольчугу звякнула. Тихо сказала, глаз не поднимая.

— Это отец. Среди дозорных был витязь из его личной стражи.

— Он тебя видел? — спросил Елисей, глядя на заснеженный лес, начинавшийся в нескольких саженях от терема.

Есения не то хмыкнула, не то вздохнула, косу красно-огненную на плечо перекинула. Подбородок задрала горделиво.

— Видел, конечно. Вот только не думаю, что для отца это новость, Елисей Иванович. Если выживу — это мне аукнется, конечно, как Володе. А если нет, то что толку горевать. Главное, что вы победили. Мир в столице и тишина.

Елисей Иванович на свою бывшую юнку посмотрел, засмеялся коротко, невесело.

— А ты не поняла? Это только начало, Есения. Дальше хуже будет.

— Хуже? — Есения глаза на наставника подняла. — Куда хуже, нежели в столице дружинник на дружинника, брат на брата?..

— Хуже — это когда по всей стране брат на брата пойдёт, и будешь друга встречать, и ведать не будешь — обнимет или нож в спину воткнет, — ответил душегуб. Сел на ступеньке боком, спиной к перилам прислонился. — Если людей не злить, кровь не лить, то смуту годами можно держать, ничего никому не сделается. Люди просто так друг на друга не кидаются. Но, кажется, у наших врагов иные планы.

Есения сапожком снег пнула зло. Губы дрожащие сжала.

— Ненавижу снег, — сказала резко. — Друзей хоронить ненавижу, когда воеводу из-под снега выкапывают полумертвым, ненавижу, когда подругу раненую в плен утаскивают, ненавижу.

Елисей колечко витое с пальца снял, на нижнюю ступеньку ребром поставил, да и пустил катиться в снег. Колечко катится — снег круг него тает, трава зеленеет, пролески синие к небу зимнему тусклому тянутся. Докатилось колечко, упало, полянку с цветами круг себя растопило.

— Елисей Иванович… — Есения ахнула так, будто ей не полянку с цветами явили, а в целом мире студень сменили на цветень, средний весенний месяц.

— Всё сейчас от нас зависит, Есень. Совсем всё, — ответил Глинский.

Есения бросилась к цветам, сорвала едва ли не все, восторгом и надеждой захлёбываясь. Цветы крохотные, синие, между белыми пальцами, как веточки тоненькими, пересыпала. Смеялась тихо совсем, недоверчиво. На коленях стояла, цветы по кольчуге на колени ей сыпались, а она всё смеялась и собирала их, дикая лесная душа. До кольца дошла, подняла — и пропала вся волшба, снова снег везде. Только в руках — пролески синие.

Полумавка на крыльцо вернулась, от цветов глаза не отрывая. Кольцо наставнику вернула, не глядя. Попросила восторженно:

— Научите так же.

Елисей кивнул и улыбнулся ей тепло, на миг печаль свою поборов. Трудно было не улыбаться, на сияющую душегубку глядя.

— Давай завтра, Есень. Если тишина в столице будет. Отдохнуть хочется, хоть день.

Есения помялась. Подумала. Потеребила пролески в ладони. Дернула наставника за кольчугу — рядом присесть.

— Могу обеспечить тишину дней на десять. Отдохнуть успеете?

— Успею, — засмеялся наставник. — Что за волшба?

— Я могу закрыть для одного человека кого угодно, я тоже умею эти заговоры. Я закрою для всех древлян в столице всех остальных. Их человек тридцать должно быть, не больше, я смогу. Но мне нужна ваша с Любомиром Волковичем помощь, одной долго, да и кровь нужна, чистая древлянская, без всяких… мавок.

— А для всех древлян ты так не можешь? — спросил Елисей, прекрасно зная ответ.

— Никакой крови не хватит, — вздохнула Есения и встала.

— Будем надеяться, что наши дивные сородичи не перетянули на свою сторону кого-нибудь из другого племени, — ответил воевода, заходя в сени. — И что завтра новых не пришлют.

— Мы не боги, — вздохнула полумавка. — Да и Игорь вернулся.