‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ Возвращение

С темнотой пришел промозглый холод. Я достала из рюкзака тот самый палантин, в который куталась, когда месяц назад – так давно! – мы со Светкой бежали на день рождения тогда еще незнакомого мне Богдана.

Хотелось бросить все вещи прямо тут и бежать налегке – куда? Топиться?

Нет, я уже взрослая женщина. Я сейчас все хорошенько проверю и только тогда… топиться. Шучу. Жить заново. Подумаешь – потеряла любовь всей жизни. Люди, бывает, без ног, без рук – и живут.

О том, что можно вызвать такси, я вспомнила, когда, пройдя уже добрую половину пути до дома Богдана с двумя чемоданами, рюкзаком и на каблуках, все-таки подвернула ногу и вскрикнула, с трудом удержавшись от слез. Плакать было нельзя, боялась не суметь остановиться.

Уже из машины было видно, что окна в квартире темные, но я попросила водителя подождать, поднялась и долго звонила в дверь. Никто не открыл.

Офис Богдана тоже был заперт, и я, глубоко вдохнув, назвала адрес его семейной квартиры. За шлагбаум такси не пустили, но я все равно дошла до подъезда. На звонок не ответили, и я постучала консьержу.

– Кого вам? – нелюбезно поинтересовался тот, косясь на работающий в углу холла телевизор. Там показывали какой-то сериал, и ему явно не терпелось вернуться.

– Богдана Чернова. Или… Аллу.

Консьерж смерил меня недоверчивым взглядом с головы до ног, но к туфлям взгляд смягчился. Фейс-контроль и дресс-код я прошла.

– Алка еще утром усвистела, а хозяин ее не живет тут давно, – поделился добрый человек, которому выдуманные телевизионные страсти были явно интереснее местных сплетен. – Ты б ей позвонила сначала.

– Я позвоню, – пообещала я и вернулась к машине.

– Теперь куда? – спросил таксист, с удовольствием глядя на набежавшие цифры счета.

– Минутку… – попросила я.

– Ожидание тоже денег стоит.

Я только дернула плечом.

Телефон Аллы у меня был. Просто страшно позвонить и услышать окончательный приговор.

Она ведь предупреждала.

Он ведь обещал.

А я не знаю, что делать.

Но Алла тоже не ответила.

– Так куда ехать-то? – уже слегка раздраженно спросил таксист. – У меня смена кончилась. Быстрее решайте, дамочка!

– На вокзал.

Меня отпустило, только когда поезд качнулся взад-вперед – и тронулся. Поплыла назад светящаяся вывеска с названием города, застучали колеса, мелькнули окраинные дома, и наконец потянулся за окном темной стеной еловый лес. Остались позади полтора часа ожидания на неудобных пластиковых сиденьях под хищными взглядами темных личностей напротив, вкус подкисшего майонеза в мятом сэндвиче из кафе, звонки-звонки-звонки. Отчаянное кружение мыслей: что еще я могу сделать, что? Где-то все же переночевать? Сказать маме, что с Богданом все кончено? Поехать к Светке? Попробовать достучаться до других знакомых – с большинством мы не общались последние лет пять, но…

Но.

А теперь все стало чисто и ясно, словно перестук колес разогнал морок. Просто кончились полтора месяца отпуска, проведенного в родном городе. Надо было сразу как отпуск и оформлять. Интересно, меня обратно возьмут на работу? Хотя не возьмут – найду, куда устроиться. Я уже не та пугливая девочка, что тряслась в этом поезде больше трех лет назад. Сейчас Москва мне понятнее и ближе, чем родной город. По крайней мере, там я не рискую остаться ночью без крыши над головой, потому что отбила у кого-то мужа. Там деньги значат больше, чем связи. Иногда это не так уж и плохо.

И еще я сделала то, на что не решалась все полтора месяца. Открыла инстаграм Валентина и спокойно просмотрела все два миллиона фоток со свадьбы, с медового месяца на островах, из путешествия по Европе и даже оставила комментарий к последней, где они с женой стояли, обнявшись, на пороге нашего издательского дома.

«Вы очень красивая пара», – написала я и хихикнула. Да, столичная привычка желать добра с широкой улыбкой, когда с удовольствием придушила бы, – забавная штука. Пожалуй, она мне нравится даже больше, чем провинциальная честность и открытость.

Я пыталась убедить себя, что мне просто больше нет места в родном городе, что я слишком изменилась. Лучше так, чем считать, что меня оттуда просто выжили.

«О, Дашка! Давно тебя не слышал! – тут же пришел ответ от Валентина. – Ты чего не звонишь, не пишешь? Обиделась, что ли?»

Милый, милый.

«Я у родителей была».

«Давай завтра заеду, подарки привезу!»

«Нет, Валь, не заедешь. На этом все».

«Ох, Дашка, ты всегда была такой наивной! Ну, как хочешь! Если что – пиши!»

Я даже не стала его нигде блокировать. Черные списки – для тех, к кому еще что-то чувствуешь. А бесцветное равнодушие, с которым я закрыла переписку, само по себе было причиной, по которой я вряд ли когда-нибудь снова загляну в его жизнь.

Зато…

«Рус, как насчет того, что я выкуплю у тебя остатки наших браслетов? И, кстати, заеду за вещами завтра. А если ты не против, то еще и позавтракаю у тебя и, может, даже переночую!» – написала я приятелю.

«Дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде? Не вопрос, забирай так. Я тебе еще и пофоткать их помогу. Я же правильно понимаю, что Вальку ты просить не будешь?»

«Спасибо, ты настоящий друг!»

«Тебя там Чебурашка из голубого вагона покусал? Я же говорил: я не верю в дружбу. У нас деловое сотрудничество. Тебя девчонки, кстати, искали. Спрашивали, не надумала вернуться?»

Я тихонько улыбнулась, смаргивая слезы с глаз.

Как будто на самом деле возвращалась домой.

Вот только сердце тянуло тяжелой нудной болью.

Сердце ни в какую не хотело соглашаться, что в Москве мне будет лучше. У него там, позади, осталось что-то очень важное. И хотя телефон этого «важного» по-прежнему не отвечал, крошечный кусочек надежды шевелился и не давал заживать свежей ране. Бередил мое бедное сердце. И так и не позволил уснуть до самого утра. Я сидела на своей полке под храп всего вагона, смотрела в сереющее рассветное небо и просто ждала.

‍‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‍

Ведь так не могло длиться вечно.

Что-то должно было случиться.

Отправление поезда – всегда предвкушение чего-то захватывающего.

А прибытие – возвращение в реальность. Даже если в том городе, куда он прибыл, тебя ждет миллион чудес. Но те минуты, пока пассажиры, торопясь и ругаясь, выволакивают свои чемоданы по узким коридорам, выходят из вагона и расталкивают назойливых носильщиков – почему-то невероятно грустные. Будто во время пути было открыто множество дорог, а теперь осталась только одна.

Проводница помогла мне вынести оба чемодана и рюкзак, я спрыгнула на перрон, глубоко вдохнула тот особый запах московских вокзалов, и…

Мне показалось, я схожу с ума.

В одно мгновение реальность разлетается на куски, мир теряет цвет, свет, звук – остается только он.

Богдан.

Стоящий напротив меня.

В трех.

Бесконечно.

Далеких.

Шагах.

И тут же – в одно мгновение – я уже рядом! – так близко, что тяжело дышать, – в его руках! – так крепко они меня стискивают – горячие губы касаются моих губ – и все! – больше ничего нет – соединяющее нас дыхание и горячие дорожки слез на моих щеках.

А потом он тяжело покачивается, и смертельная бледность заливает его лицо.