‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌ ‌‍Как не надо разводиться, часть вторая

Чуть не впилившись в пару поворотов, за которыми мрачным напоминанием о соблюдении скоростного режима торчали покрытые дорожной пылью пластиковые веночки и кресты, я все же попытался успокоиться и послал Даше сообщение, что могу опоздать. Лучше приехать на час позже, чем не приехать вообще. И даже скорость сбросил – увы, недостаточно. Она перезвонила, и пока я вслепую попытался нашарить, где там громкая связь включается, не заметил всех признаков засады на трассе. За поворотом меня и тормознули, я едва успел ответить на звонок, и тут же пришлось телефон вырубить. Пока суть да дело, пока оформляли и танцевали танцы намеков на откупиться на месте, опаздывать я стал еще хлеще.

К дому Аллы – бывшему своему – подкатил уже ближе к двенадцати. Выключил бы телефон с утра – уже бы развелся спокойно и разруливал остальные проблемы свободным человеком.

Но я знал, что если бы с родителями что-то на самом деле случилось, – не простил бы себе. Тысячу раз на этом Алка или Витька будут играть – и тысячу раз поведусь. Как иначе-то?

Но досада скребла по сердцу, саднила чем-то неучтенным. Или чертова интуиция намекала? Но не мог я не попытаться разойтись с Аллой окончательно. Деньги – пыль. Еще заработаю. Я свою Дашу ждал столько лет, не для того чтобы потерять из-за каких-то копеек.

Вышел из машины, подхватив телефон, и только тут с досадой вспомнил, что не перезвонил. Ладно, пусть только дождется. Зацелую насмерть, заглажу вину всем, чем смогу. Лишь бы уже вместе.

– Богдан!

Алла ждала у своего «мини». Эффектная – любила она одеться в тон машинке и изображать в нашем родном болоте столичную штучку. Забавно, что даже в этом Даша ее умудрилась обойти, нисколько не стараясь. По ней было видно, что она и правда только из Москвы, и остро-модные шмотки она носила так небрежно, как умеют носить только там, где все так ходят.

– Сядь, – поджала свои алые губы моя почти бывшая благоверная. И сама забралась в салон, щелкнула замком. Я втиснулся следом за ней. Двигатель негромко тарахтел, играла музыка – словно мы собираемся поехать в кино или в клуб в соседний город, а не прощаемся навсегда.

Капля ностальгии такая напоследок. Чтобы не жалеть.

Алла зашуршала бумагами, стала доставать из папки один листок за другим, протягивать мне, совать их в руки. Они заполоняли салон огромными белыми бабочками, разлетались в разные стороны.

– Значит, ты оставляешь мне квартиру, машина моя, конечно, дача вообще родительская была, – нервно, как-то скомкано бормотала она, подсовывая мне ручку и заставляя расписываться на каждом листке. – Наши сбережения, ценные бумаги… Что насчет бизнеса, Богдан?

И уперлась в меня слишком пристальным взглядом. Сжала губы так, что они побелели даже под алой помадой.

– Совесть есть? – спросил я. – Давай вот еще мое дело жизни пилить будем. Там бабла даже с оборотом меньше, чем в квартире нашей с ремонтом и обстановкой. И кредит отдавать.

– Квартиру с ремонтом уже не считаем, дорогой, ремонт уже никак не отделить, так что… Да. – Алла как-то нехорошо улыбнулась. – Будем пилить.

– Черт с тобой! – Я быстро прикинул, у кого можно взять в долг, чтобы выплатить ей половину. – Дай сюда.

Я потянулся за листком, но Алла вдруг его отдернула от моих пальцев и склонилась ко мне, глядя своим странным взглядом чуть исподлобья.

– Сначала поцелуй.

– Ал!

– Ты совсем меня разлюбил? – спросила она, склонив голову, наивно, словно девчонка.

– Я с тобой развожусь. Кажется, это ответ.

– Не верю, что ты всерьез. – Она растянула алые губы в улыбке. – Ты ведь девчонку эту и не знаешь толком. Поваляешь и забудешь.

– Эта девчонка за месяц показала мне больше любви и заботы, чем ты за десять лет… Впрочем, что говорить, ты не поймешь. Давай свою бумажку, Ал… – Я вдруг почувствовал усталость, как часто бывало во время ссор с ней, когда было уже проще на все согласиться, чем продолжать. – На эти деньги ты со своим Витенькой сможешь умотать и стать настоящей француженкой, как мечтала.

– Я тебя люблю! – вдруг с истерической ноткой прошептала Алла. – Тебя! Ты не понимаешь?

Глаза у нее блестели.

Я все-таки вывернулся и выхватил последний листок. Подписал и дернул ручку двери.

Она не открылась.

– Не думаю. И не думаю, что любила когда-нибудь, – спокойно сказал я. – Теперь я знаю, как выглядит любовь. Поверь, мы ошибались, у нас была не она. Все, выпусти меня, я тебе все отдал.

– Я не отдам тебя ей.

Она сказала это спокойно, отвернувшись от меня. Положила руки на руль. Ворох бумах опал, отхлынул морской пеной куда-то на задние сиденья.

– Мы же договорились.

– Все деньги – ерунда… – сказала она очень тихо и медленно, как в фильме ужасов, повернула ко мне лицо. Ее зрачки расползлись на всю радужку, глаза были черными и безумными. – Мне нужен только ты.

И вдруг она резко дернулась ко мне, впечатываясь в губы липкими алыми губами. Я оттолкнул ее, дернул дверцу еще раз.

– Открой!

– Не отдам! Не отдам! Я боролась за тебя! Я все вложила в тебя! Ты мой! Мой! Мой!

– Ал, тише, спокойно…

Где тут у нее эта чертова кнопка замка…

Но я не успел ничего сделать – Алла вдавила педаль и машина резко дернулась. Меня мотнуло назад-вперед: конечно, я не пристегивался, садясь «поговорить»!

– Алла!

Когда машина рванула вперед, я уже не рискнул выхватывать у нее руль. У нас тут не кино про гонки, а реальная жизнь.

– Раз не любишь меня, то и ей не достанешься! – прошептала Алла, вцепляясь длинными тонкими пальцами в руль так, что, казалось, отодрать их не сможет никто. – Я хочу умереть твоей женой.

– Стой!

Но «мини» разгонялась, летя по нашему бульвару, минуя светофор за светофором – неважно, что там был за свет. Я пытался застегнуть ремень на ходу и одновременно придумать, как ее можно остановить. Почему на курсах экстремального вождения рассказывают какую-то ерунду про то, как тормозить в гололед, но не говорят, как справляться с безумными бывшими женами, которые гонят машину…

– Алла, там забор!

– ДА!

«Блин, надо было купить ей тот джип, там бы выжил», – вот такой была моя последняя мысль.

Хотя нет, предпоследняя.

После нее я все же дернул руль к себе, выворачивая машину боком, что-то страшно заскрежетало, сминая, как фольгу, глянцевую коробочку «мини» о бетонный забор военной части, – в бок что-то очень неприятно воткнулось, давя, и давя, и давя, наконец выстрелили подушки, и я шарахнулся обо что-то виском, проваливаясь в черноту.

И вот последней мыслью – даже картинкой! – перед этой чернотой был образ Даши. Как она обернулась тогда – светлая, невесомая, счастливая, и я запомнил ее такой, для того чтобы увидеть сейчас…