Как надо разводиться

Но об этом я Даше рассказывать не стал.

Она и без того побледнела как полотно, когда пришлось описать аварию, – в моей версии случайную, хотя я и упомянул о словах Аллы, что она меня никому не отдаст.

Прижалась всем телом – и, честное слово, ее тепло лечило гораздо лучше, чем все то, что со мной проделали в больнице.

Впрочем, большую часть я пропустил, очнувшись, когда мне залатали и бок, и ногу, и даже проверили, что мозг в черепе еще по-прежнему плещется.

Не стал рассказывать и о своем ужасе, когда увидел темноту за больничным окном и понял, что опоздал.

Не к лицу мужчине такой ужас. Когда голову сдавливает железный обруч вины и нет ничего сильнее желания отменить все случившееся, отмотать, исправить! Как угодно!

Потому мне было совершенно наплевать, в каком я там состоянии, какие у меня там результаты анализов и как там себя чувствует моя жена – она жива? – о чем мне пыталась рассказать медсестра. Я и сам уже толком не помнил и не понимал, как мне удалось пробиться к лечащему врачу, оказавшемуся бывшим мужем старой знакомой, десятая вода на киселе, но даже тоненькие нити помогают в таких делах.

Вырвался – и хорошо.

Сервис, в котором томился мой «судзуки», был буквально в двух шагах от больницы, и фару они успели заменить. А вот бока покрасить – нет, но мне было наплевать.

Загс был давно закрыт, но я все равно приехал туда в какой-то смутной надежде застать Дашу у него. Стала бы она ждать меня там полсуток? Ну серьезно?

– Я ждала… – шепчет она, утыкаясь мне в плечо мокрыми губами.

– Ты чего плачешь? Хорошая моя? – дергаюсь я. – Перестань, слышишь? Ты самая лучшая, самая верная, самая верящая. А я идиот.

– Я думала, ты… я правда думала, что Алла тебе что-то сказала, из-за чего ты не пришел. А ты чуть не умер…

И Даша заливается слезами – так открыто, как плачут только дети, которых еще не научили прятать истинные чувства. Мое плечо становится полностью мокрым, и соленые капли стекают на грудь. Я растерянно глажу ее по голове и не знаю, что сказать.

Я ведь жив?

Прижимаю ее к себе покрепче и рассказываю последнюю часть истории. Там тоже есть о чем умолчать, но на мой взгляд, она самая романтичная. Лучше всего подходит для сказок, которые мы будем через много-много лет рассказывать внукам. Как бабушка и дедушка познакомились, потом вырезаем весь этот нервно-сладкий месяц, а дальше дедушка развелся. С приключениями.

– И, в общем, стою я как дурак перед закрытыми дверями и думаю… Нет, то, что я думал в этот момент, внукам мы рассказывать не будем… Нехорошее, в общем, думаю и заодно пинаю фонтан этот чертов.

Я зарываюсь пальцами в светлые волосы и притягиваю Дашу к себе, чтобы поцеловать в макушку.

Маленькая моя. Я лучше еще раз впишусь в ту стену, чем лежать сейчас и не знать, как тебя утешить.

Тоненькие плечи вздрагивают от всхлипываний, но уже реже. Реже.

– И тут вспомнил, что кладовщица наша, когда увольнялась, хвасталась, что новую работу нашла – три минуты от двери до двери. Мы даже уговаривать не стали, понятное дело. Я ее подвозил после отвальной, помог вещи отнести и помню и подъезд, кошками воняющий, и квартиру со старой деревянной дверью.

– Кошками? – ворочается Даша и поднимает заплаканное лицо, а я целую ее мокрые веки.

– Кошками. Там кошачий район, под каждым кустом по пушистому семейству. Собачники даже когда в лес идут, по дуге огибают те места. В общем, вспомнил и воздвигся на пороге, как… как…

Черт, башка-то как болит! Никаких тебе закрученных метафор и забавных шуток, все перебивает жужжание тупого сверла в виске.

– Уговорить ее выписать свидетельство было делом техники. Сложнее – уговорить вызвонить начальницу, которая должна была поставить подпись.

– А потом? Как ты догадался, что я уехала?

Теплая ладонь гладит меня по животу, осторожно касается нового пластыря, которым мы заменили старый. Сам заменил, запершись в ванной. Заодно посмотрел, что там у меня за дырочка в боку. Ничего страшного, можно было даже показать. Пошипел, изогнулся и справился. И почти не болит.

Как я догадался…

Интуиция.

Когда держал уже розовую бумажку в руках, меня как отпустило: все, я выполнил свое обещание. Развелся. Теперь можно лечь – да хоть в этот вот сухой еще фонтан – и помереть. Хотя нет, сначала куплю новый телефон и скажу Даше, где бы она ни была, что это все-таки другая история, что я не такой.

А раз все равно за телефоном ехать, так заодно заскочу к Нинель Матвеевне. Куда же моей хорошей еще деваться?

Оказалось – много куда. И про то, что я, хороший мальчик Богдан, говорил пожилой женщине, которая мне в бабки годится, рассказывать, пожалуй, тоже не буду. Пусть Даша меня узнает постепенно. Авось к моменту, когда дойдем до этой стороны моей личности, я уже успею привязать ее к себе другими вещами.

Вот когда я вышел оттуда, совершенно не зная, куда теперь двигаться, вот в этот момент меня что-то и толкнуло.

Что нет моей Даши в этом городе.

Он опустел.

В нем холодно.

И в первый раз в жизни я решил своей интуиции поверить.

Черт знает, как я собирался выбивать показания из кассиров и прочих начальников.

Но тут мне повезло.

– Я иду мимо кассы, смотрю – там подружка мамина. Я ее всегда терпеть не мог, звал Гюрза Ивановна. Она меня тоже заметила и выскочила аж из дверей. «Здравствуй, —говорит, – Богдаша!» А я стою и молчу, потому что головой я все-таки ударился сильно, видимо, и как ее на самом деле зовут – ну не помню! Не говорить же: добрый вечер, мол, Гюрза Ивановна!

Тереблю Дашу – ну, смейся!

Это же смешно!

Но она беспокойно оборачивается на меня, и прохладные нежные пальцы ложатся на висок.

– Болит? – Она хмурится и кусает губы. – Кружится? Тошнит? У тебя же сотрясение! Ты зачем гнал всю ночь, ты серьезно позвонить не мог?

Не мог.

‍‌‌ ‌‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‌‌‌ ‌‌ ‌‌‌‌ ‌‌‌‍Гюрза Ивановна, пока я тормозил, фыркнула: мол, так и знала, что вырастет из тебя черт-те что! – и съехидничала:

– Что, упустил свою пташку? Поползешь обратно к Алке в ножки бросаться?

А я повернулся и спрашиваю:

– Когда она уехала?!

Она аж шарахнулась от меня. Запричитала:

– Богдаш, у тебя с глазами что-то! Нехорошее!

– Когда. Она. УЕХАЛА?!

А сам к ней двинулся.

– На ночном, к восьми в Москве будет!

И захлопнула дверь.

Да уже неважно было.

Я даже в аптеку не заскочил, хотя потом изрядно пожалел об этом. Так и ехал с дырявым боком, сверлом в виске и слипающимися глазами. Пару раз вильнул нехорошо, но собрался и…

– Дальше ты знаешь.

Гнал до последнего, потому что вбил себе в голову, что если успею к прибытию – то все отменится. Не будет этого долгого дня, когда она ждала меня, по капле теряя веру.

Пока подписывали свидетельство, мне рассказала та знакомая, что девушка с двумя чемоданами и в розовом платье весь день сидела у фонтана. Кто еще это мог быть? Кто еще во всем городе, во всей стране, во всем мире ждал бы вот так?

– Телефон так и не купил?

– Не-а. Я у тебя идиот, да?

– Еще какой…

Ее губы на моих губах, и светлые волосы щекотно скользят по груди – она склоняется надо мной, и руки-то у меня совсем не пострадали… И не только руки.

– Нет, Богдан, тебе нельзя!

– Кто сказал?

– У тебя сотрясение, тебе надо лежать!

– Я и буду лежать. А вот ты…

Мои руки касаются ее тела, очерчивают тонкую талию, обнимают мягкую грудь, проводят по животу – и она вздрагивает, подается ко мне, глаза туманятся от жажды, которая терзает и меня. Неужели ты надеялась устоять, моя хорошая? У тебя не было ни единого шанса с того момента, когда ты выпросила в подарок тот поцелуй.

И когда между нами начинают взрываться фейерверки, разнося по всему телу разноцветные искры удовольствия, что-то в голове щелкает, рассыпается огненными всполохами, и надоевшее сверло в виске тает, выпуская меня на свободу из царства боли.

На свободу.

Я теперь свободен.

И могу подарить эту самую главную ценность той, что единственная ее достойна.