Тридцать дней до свадьбы
– Но там осталось кресло! Подвесное! И кровать наша! И пуфики.
– Перевезу сюда.
– И стены в маках! Стены ты как перевезешь? А? И птицы там пели за окном.
Я чуть не плачу, потому что для меня та съемная квартира Богдана, куда он ушел от Аллы и куда привел меня, где я готовила ему ужин, а он готовил мне завтрак, где крюк в потолке, береза за окном и маки, маки же! – она самая лучшая. Наша. На двоих.
– Покрашу. Поклею обои. Пересажу березу, перетащу солнце, чтобы вставало на севере, и птиц тоже смогу переубедить. Проще птиц, чем тебя!
Он смеется, я плачу.
Но знаю, что он, конечно, прав. Нам лучше перебраться в Москву: мне уже предложили тут работу, хотя я и планировала мужественно выживать за счет нашего с Русом браслетного бизнеса. Друзей у меня больше здесь, кофе тоже тут варят получше, а если я опять нечаянно соблазню чужого мужа, всегда можно переехать в соседний район – и начать все с начала.
Тем более что главная моя причина оставаться у родных пенатов сама уламывает меня переехать. За неделю жизни в столице Богдан успел выпить с бывшими однокурсниками, которые с таким энтузиазмом предложили ему участие в их новом проекте, что стало абсолютно ясно, кто там через полгода станет главным.
– Все будет, моя хорошая. И дом будет, где все по-твоему, и самая большая кровать в спальне, и кресло это, и сад, где ты посадишь яблоню с огромными белыми яблоками. И дети наши будут расти любимыми одинаково, потому что ты самая справедливая и добрая в мире Дашка.
Он останавливается, тянет меня за киоск с мороженым и там вжимает в гладкий тополиный ствол – и целует. Как так получается, что в каждом его поцелуе – все эти обещания и еще миллион будущих, спрессованные в единую белую вспышку, яркую, как сверхновая?
Все будет.
Майское солнце танцует теплыми босыми лучами на наших лицах, пробиваясь через свежие клейкие листики высоченного дерева. Богдан успел еще и снять нам уютную квартиру в самом центре, и зарегистрировать нас в ней, и теперь мы идем в загс, что прячется в одном из старых домов позапрошлого века, – подавать заявление.
Как он обещал. Ведь если Богдан обещал – он выполнит.
Мне страшно.
Если честно, мне страшно так, что я готова развернуться и бежать отсюда опрометью, запереться на десять замков, забиться в глубокое древнее кресло, доставшееся нам вместе со скрипучей кроватью и сонмом разнокалиберных чашек, завернуться в тот самый клетчатый плед и трястись от ужаса.
Пока не придет он, не устроится на полу, положив мне голову на колени, и не спросит:
– Ну что ты опять придумала себе, хорошая моя?
А я зароюсь пальцами в его темные пряди и тихонько расскажу. Может быть.
Сегодня утром, когда я вертелась перед зеркалом, примеряя летящую красную юбку с полосатой блузой и подбирала самые звонкие, самые весенние туфли и сумочку, телефон привычно звякнул пришедшим сообщением, и я подхватила его, все еще улыбаясь.
А там была всего одна ссылка. С удаленного уже аккаунта.
Хоть не открывай: сердце подсказывало, что ничего хорошего доставленные таким почтальоном новости не принесут. Но я видела, что ссылка ведет на паблик «Подслушано в N-ске», и не смогла удержаться.
С каждым прочитанным словом радость таяла стремительно, как майский снег.
Там была простая история женщины, вышедшей замуж рано – ей еще не было и двадцати.
Хотелось гулять, а она гладила рубашки и готовила ужины.
Хотелось стрелять глазками, а она обзаводилась полезными для бизнеса знакомствами.
Хотелось искать себя, а приходилось одеваться прилично и изображать идеальную жену.
И так десять лет.
Полжизни, потраченной на человека, который потом сказал, что никогда ее не любил.
Он даже не оглянулся на эти десять лет, не вспомнил, как она отказалась от своих интересов, чтобы поддержать его. И быть самой лучшей: любовницей, кухаркой, уборщицей, светской леди, шпионкой, секретаршей.
Все это оказалось ненужным, когда из Москвы приехала свежая, не замученная бытом красотка, которая тратила все время и деньги на то, чтобы выглядеть ухоженной и дорогой недотрогой. Ей не нужно было выпрашивать у мужа деньги на очередную помаду, которую он же с ее губ и слижет. Или на болезненную процедуру, без которой на нее и не посмотрит.
Эта была новенькой, красивой и умела играть грязно.
Дружить с соперницами, использовать их и выкидывать без жалости. Изображать святую невинность, хотя весь город знал, что она специализируется как раз на чужих мужьях.
И эта женщина, излив боль и горечь по поводу соперницы на три экрана, вдруг написала в конце: а я даже не знала, что уже больна. Просто когда он ушел, болезнь сожгла меня в считанные дни. Муж был смыслом моей жизни, а без него – зачем мне жить? Что я умею, кроме как работать его женой?
Без подписи.
Но, в общем, все ясно.
Кожа горела и чесалась от болезненной, острой вины.
Все так.
Откровенно и правдиво.
Только с ее точки зрения.
Ни единым словом я не могу отбить это обвинение.
Про любовь, что пробивает навылет, – не скажешь же?
Нашу правду будем знать только мы.
Наверное, Богдан прав. Все-таки мне больше не место в городе, где я родилась. Он вытолкнул меня из себя: три года назад – мягко, по-родительски, сейчас – жестоко, без права вернуться.
Поэтому я промолчу про ссылку.
Расскажу о других страхах.
– А вдруг… – бормочу я, крутя пуговицу на его светлой рубашке. – Вдруг ты женишься на мне, и окажется, что мы несовместимы? Ты не закрываешь колпачок на зубной пасте, заставишь меня гладить рубашки – а я ненавижу гладить! Вдруг я храплю во сне? Противно смеюсь? Хлюпаю, когда ем спагетти? Ты так боролся за совершенную незнакомку, Богдан! Вдруг столько всего – зря? И мы разойдемся, плюясь, через пару месяцев?
— Я брыкаюсь во сне, маниакально закрываю колпачки на тюбиках, дверцы шкафов и окна, сам глажу свои рубашки вот уже пятнадцать лет, не умею есть спагетти и когда напиваюсь – храплю как трактор!
В его глазах светлые искры. В его улыбке – все закаты и рассветы, что ждут нас впереди. В его словах… Я слышу про рубашки и тихонько выдыхаю.
Нет, Алла, ты не испортишь мне этот день. Хоть мне тебя и очень, очень жаль. Но ты палишься на мелочах.
– Что? Передумала? – Богдан приподнимает мой подбородок, чтобы взглянуть в глаза. Его рука лежит на моей пояснице, и я радуюсь, что все-таки надела эту ярко-красную юбку и ярко-красные туфли и взяла ярко-красную сумочку. Потому что когда твой мужчина держит тебя вот так, а ты в блузе в полоску и этой юбке, и на каблуках у тебя железные набойки – можно только танцевать.
Бессовестно и бесстыдно, как настоящая столичная разлучница-недотрога.
Отбивая ритм каблуками и кружась в его руках.
И улыбаясь, улыбаясь своему мужчине, который теперь твой навсегда.
– Идем. – Богдан тянет меня за руку. – У нас будет целых тридцать дней, чтобы подумать, точно ли мы хотим храпеть в унисон до самой смерти.
Будет.
Тридцать дней до свадьбы.
Эпилог
После Москвы, насмерть завьюженной тополиным пухом, который лез в рот и нос, скапливался в воздухозаборниках перекрашенного наконец «судзуки», катался пушистыми комочками по паркету в полупустой квартире и путался в светлых Дашиных волосах – такой же светлый, как они, – в родном городе было даже как-то непривычно. Словно чего-то не хватало, неправильным был жаркий июнь с поспевшей за заборами вишней, но без банд мальчишек, поджигающих горы летнего снега вдоль бордюров.
Я бы и вовсе не стал возвращаться – черт с ними, с вещами, черт с ним, с бизнесом, пусть подавятся, тем более что я отчаянно скучал по Дашке. Но надо было все же поговорить с родителями, пригласить на свадьбу тех, кто до последнего был на нашей стороне, – и все же разобраться, что я там наподписывал в тот страшный день. Есть шансы получить хоть что-то или совсем с нуля начинать? Я без проблем, у меня уже был план, и через пару лет я вышел бы на хороший уровень, лучше прежнего. Но так уж вышло, что дом надо было начинать строить как можно быстрее и не помешало бы любое подспорье.
Знакомые юристы уже сделали расклад по-честному: сколько я получу прямо сейчас, живыми деньгами за оставшуюся мне половину бизнеса и сколько могу получить, если затею судиться. Вторая сумма была приятнее. Зато первая – быстрее и не требовала общаться с бывшей женой.
Самое обидное, что «живые деньги» тоже когда-то были моими же. Но после вскрывшихся обстоятельств я уже не роптал. При нынешнем раскладе оставалась спокойной моя совесть, а это по большому счету важнее всего.
Даша спрашивала уже не раз: а если бы я раньше узнал о болезни Аллы, я бы от нее все равно ушел?
И черт знает, какой ответ правильный. Придраться можно к любому.
Скажешь: да, ушел бы, конечно, потому что как бы я без тебя, хорошая моя, жил?
И выяснится, что я жестокий и бессердечный, готов бросить больную женщину ради своих низменных желаний.
Расплачется, убежит и будет считать, что и ее смогу бросить.
А я ведь не смогу. Что бы ни случилось.
Скажешь: нет, нельзя оставлять больную жену, имея в виду, что ее не брошу в такой ситуации никогда. И получится, что люблю ее недостаточно, если не ушел бы в любом состоянии. Хотя это неправда. Ушел бы.
Единственный правильный вариант: на какой бы стороне ни оказалась моя Даша, ту сторону я и выбрал бы. Потому что так бывает: любовь пронзает насквозь в одно мгновение, как будто Амур пришпилил нас друг к другу одной стрелой. И уже никуда не деться.
Можно только перевязать чужие раны, компенсировать все, что можно, попросить прощения за то, что нельзя…
И уйти.
Потому что иногда любовь равна жизни. А если нет любви, то и жизни нет.
Кто же выберет иное?
Мое терпение безгранично: я буду отвечать Даше на этот вопрос столько раз, сколько понадобится, лишь бы ей было спокойнее.
Я сощурился на яркое солнце и щелчком отправил темные очки со лба на нос.
Жара.
Сейчас бы шашлыки у речки, холодное пиво к жареным креветкам, окунуться на прогревшемся мелководье… А не вот это вот все. Но в Москве тоже есть пляжи и шашлыки – и однажды появятся друзья, с которыми можно будет встречаться у воды в такие славные деньки. Все впереди. Надеюсь, в новой компании будет поменьше интриг. Хотя люди всегда люди.
– Богдан! Стой!
Помянешь черта…
Я остановился, но поворачиваться не стал. Ждал, пока Светка догонит меня сама, обогнет, заглядывая в лицо, и потупится, столкнувшись лишь со своим отражением в зеркальных очках.
– Чего тебе?
Вежливым быть не хочется. У меня только для Даши запасы терпения неисчерпаемые.
Светка потопталась, опустив голову и разглядывая свои ноги в босоножках и с ярко-зелеными ногтями. Помолчала, дождавшись моего раздраженного выдоха:
– Свет…
– Нет, стой, погоди! – Она вскинула глаза. – Я хотела сказать… Прости. Прости, пожалуйста. И… Дашке передай, что я прошу у нее прощения. Даже платья могу вернуть, если надо.
Я промолчал. Не очень-то хотелось вежливо расшаркиваться и врать, что не держу зла. Я за свои ошибки заплатил сполна. А вот она – заплатила ли? Или так и пойдет дальше по жизни, пробормотав дежурные извинения?
– Ты же хороший… – сказала Света, снова опуская глаза.
– Да, я хороший, – кивнул, внутренне поежившись. – И Даша хорошая. И ты, если постараешься, тоже можешь стать хорошей. Только сначала постарайся.
– Я уже решила тоже поехать в Москву! – вдруг радостно сообщила она, вновь вздергивая голову. – Начать новую жизнь! Не с Алкой же теперь дружить… Как думаешь, Даша замолвит за меня словечко на бывшей работе?
Я закатил глаза.
– Свет, ты неисправима…
Хотя знал, что Даша, конечно, замолвит.
– Ну я стараюсь! – Она теребила в руках пакет, в котором безнадежно таял брикет мороженого. Скоро капать начнет. – Вот, прощения прошу. Думаешь, стоит еще у Алки попросить за то, что я с ее женихом спала?
– С Витей?.. – Я закрыл ладонью лицо. – Как хочешь. Я-то тут при чем?
Господи… Ну и знатный урод мой братец.
Светка, конечно, в московские нравы впишется как родная.
Надо будет Даше посоветовать ее с Валентином познакомить, пожалуй. У меня все чешутся кулаки с ним встретиться и поговорить как мужчина с мужчиной.
Но, пожалуй, так будет даже лучше.
Как моя бывшая жена с братом стали друг другу лучшим наказанием, так и эти…
Красиво же будет, а!
Я цокнул языком, уже заранее зная, что не посоветую, а наоборот – предупрежу эту дурищу, чтобы держалась от него подальше. Лучше и правда ему морду разобью.
Хотя они все равно познакомятся рано или поздно, предупреждай – не предупреждай… Некоторые люди просто притягиваются друг к другу. Подобное к подобному.
– Ну… Ладно. Я пошла? – спросила у меня Светка, будто это я ее держал.
И потащилась прочь, оставляя на асфальте белые капли от мороженого, к которым уже слетались вездесущие осы.
Мне оставалось сделать самое сложное. Парней я на свадьбу уже позвал, к Дашкиным родственникам заехал, представился, как полагается. Был мгновенно прощен и возлюблен – да и сам простил за недоверие. Что им еще оставалось?
Мама Дашкина приедет лично, бабушка согласилась порадоваться за внучку по скайпу.
Теперь надо было к моим заехать. Неловко жениться без родителей же, да?
Вот и шел пешком: чтобы подольше было, чтобы успеть подумать, собраться…
Потому и увидел, наверное, то, что для моих глаз не было предназначено. Как родители в беседке пьют чай в компании Витьки и Аллы. А те явно не в парадном, давно там сидят, по-домашнему.
Мммм… да. Пожалуй, обойдусь без родителей. Они на первой свадьбе были, с них хватит.
Развернулся на середине улице и обратно пошел.
– Богдаш! Ты куда?!
Не успел. Мать заметила. Сердце подсказало, что ли?
Выскочила – одной рукой за калитку держась, другой за сердце.
Пришлось подойти.
– Заходи, – сказала. – Заходи, сыночек.
– Пока они там, – качнул я подбородком в сторону участка, – не пойду.
– Богдаш… – Мама тяжело вздохнула. – Ну нельзя так. Семья же.
– Мам, тебе нормально вообще, что эта парочка натворила? Машина моя, поджоги эти их неумелые? Скажи спасибо, что я Алку пожалел и не стал полицию вызывать, а то ведь до Витьки докопались бы моментально.
– Так ведь неумелые… – Мама отвела глаза. – Его Аллочка завела, а она… Ты сам знаешь.
– Ну он-то здоров вроде? Алке и в голову не пришло бы в ее состоянии все эти документы составить. Ее интересовал только я: чтобы не разводился. Ну или угробить меня. Зачем тогда все ей оставлять, если мы вместе должны были в одном гробике лежать?
– Он на ней жениться хочет, – вздохнула мама.
– Еще бы! Она теперь богатая невеста! – разозлился я. – А вот почему ты на это спокойно смотришь – непонятно! Ты вообще в курсе, что он и вас подставил? Кто мне звонил с ваших с отцом телефонов, чтобы я с катушек съехал и к Алке бросился? Вы же их бросаете, где попало.
– Это ради ее блага было! – Мама у меня хорошая, добрая. Почти как Даша. Только мягкая очень. И ее слишком легко обвести вокруг пальца. – Она же больная, ты знаешь! Богдаш, ну согласись: ты ведь не выполнил свой долг как мужа. Кто еще должен был понять, что с ней что-то не в порядке? Истерики эти, раздражительность… Сам же говорил: ненормальная. А она нормальная, просто гормоны вразнос пошли. Вот отвел бы ее к доктору, раньше бы анализы сделали и увидели, что там с щитовидкой проблемы. Теперь Витенька с ней возится, хотя должен был ты!
И мама ткнула мне пальцем в грудь. Остро, больно. Как в подростковые годы, когда она вбивала в меня, что значит быть «хорошим человеком». Тогда я покорно склонял голову и учился. А теперь что-то взбеленился:
– Витенька за это нехреново бабла поднимет, когда женится! – рявкнул я. – Практически все, что я заработал. Я! Не она! Не он! Шикарная из него сиделка выйдет, элитная, не каждому эскорту столько платят!
– Богдан! Как ты с матерью разговариваешь?
Отец запыхался, пока торопился к калитке. Это я так ору, что уже и в беседке слышно? Да и пофиг. Пусть эта парочка тоже подумает о своем поведении.
– Мам, пап… Вы вот вообще не заметили, как старшенький у вас провернул все ловко, да? – покачал я головой. – Прямо как в детстве, когда обделенному Витеньке все самое лучшее доставалось, потому что я должен уступать. Вот и уступил. Только в последний раз. Если и после этого вы не увидите, что я сын не хуже, то…
Мама судорожными движениями начала выцарапывать из кармана халата пачку бумажных платочков, отец ее обнял за плечи, а я наконец взял себя в руки.
Сколько можно, в самом-то деле. До какого возраста я буду им доказывать, что тоже достоин любви? Вернусь в Москву, запишусь к психотерапевту, пусть поправят в этом месте.
– Что? Что тогда? – спросила мама, вытирая глаза. Несколько демонстративно на мой взгляд. У меня теперь надолго аллергия на женские манипуляции и истерики.
– То внуков вы не увидите. Пусть вам Витенька их привозит на лето.
– Так мы и от тебя не видели… внуков-то, – упрекнула мама.
– Это вы от Аллы их не видели. И не увидите.
– Конечно. Аллочку теперь лечить надо будет. Ей уже назначили, знаешь, какой ужас? Йод радиоактивный! Ей нельзя с ее щитовидкой рожать теперь! – заквохтала мама.
– Вот именно. – Я отступил от калитки на середину улицы. – Вот именно.
– А ты… – Мама спохватилась. – А вы с Дашей?..
– Да. – Я улыбнулся. – Мы с Дашей.
Я ведь потому и приехал один сюда, смог вырваться, несмотря на данное ей обещание никогда не оставлять одну.
Потому что она была уже не одна.
С ней теперь был Богдан-младший.
Пока еще совсем-совсем маленький – на экране монитора как фасолинка. Но уже все правильно делал: успокаивал свою маму в мое отсутствие. А я к его рождению уже и дом построю, и яблоню посажу, и качели сделаю. Чтобы все, как обещал.
– Так это правда? Правда, что ли? Богдан!
Мама кричала мне вслед, а я уходил, грустно улыбаясь.
Конечно, мы помиримся рано или поздно.
После того как Витька продаст мою квартиру и умотает с Аллой в свой Руан, не прилетев даже на день, когда у отца случится инфаркт.
Но мне так будет даже спокойнее: утешать маму без наших вечных разборок.
А детей мы все же будем иногда привозить. Сначала Богдана, потом еще и Анечку, и Егора. Но маме с ними будет уже тяжело одной, поэтому всего на пару недель летом.
После папиной смерти мы перевезем ее в Москву, благо, в нашем доме будет достаточно места. И Дашину маму тоже. Они подружатся и примутся манкировать своими обязанностями бабушек, вместо вязания носков и потешек гуляя по театрам и концертам.
Мама завещает свой дом все-таки старшему сыну, и это к лучшему: Витька приедет туда жить, после того как Алла бросит его ради какого-то французского пенсионера.
Но сердце бабушки будет уже безнадежно отдано нашему младшенькому, Егору.
Внуков она тоже так и не научиться любить всех одинаково, но им будет хватать бесконечной маминой любви, так что они даже не заметят, что я тоже люблю дочь самую чуточку больше, чем парней.
Потому что она так похожа на свою мать: такая же светлая, искренняя и сильная.
Дашу я буду любить с каждым днем все сильнее.
И когда спустя десять лет она ехидно поинтересуется, нет ли у меня желания по привычке поменять жену на новую модель, я даже с трудом вспомню, что когда-то ее в моей жизни не было. Что были какие-то другие женщины…
Зачем? Что за глупость?
Когда встречаешь свою настоящую любовь, все остальные варианты просто перестают существовать. Все становится очень просто и понятно.
С первого взгляда.
Конец