Эпилог

— У меня сегодня мелкий родился. Ржачный просто нереально. Ты бы его видела. Остальные дети вроде знаешь, такие сморщенные, красные, страшненькие, прости господи. А этот… Блин, Тань. Ты реально бы ржанула, если бы его увидела.

Илья закурил, качая головой. С губ его не сходила открытая счастливая улыбка. Как идиот, ей-богу. Сам себе таким казался. Но сегодня, едва получил на руки сына, который посмотрел на него так, будто решал, имеет ли право какой-то незнакомый мужик держать его на руках или нет, не мог сдержать сначала слёз, а потом улыбки. Будто приклеилась она к лицу, блин.

— Мелкая наша такая счастливая тоже. Я к ней заехал, когда сюда собрался. Уже приготовила для брата поросёнка. Не знаю, где они с Катькой точно такого же нашли. Ждёт. Дня через три-четыре обещали выписать их, так Наська уже вся на взводе.

Он снова замолчал. Только вдыхал в лёгкие горький дым, словно оттенок той неизбывной грусти, которая будет внутри всегда, как бы счастлив ни был. Это хорошая грусть, такая лёгкая, будто порхание бабочки. И он не желал от неё избавляться. И от воспоминаний своих тоже. Только теперь они совсем другими были — не выкручивали наизнанку, не заставляли от бессилия зубы стискивать. Просто были как данность.

— Знаешь, я счастлив сейчас. И мелкая тоже счастлива. Вот теперь, именно сейчас, по-настоящему. Полностью. Не знаю, нужно ли тебе это было знать, или и без того ты в курсе. Но не сказать не мог.

Он посидел еще немного в том месте, где бывал сотни раз, после чего поднялся на ноги, отряхнул куртку и пошёл к выходу из кладбища. Торопливо возвращаясь туда, где его ждали.

— Мам, а почему он не играет? — хмуро спросила Настя, в который раз подсовывая брату игрушку, до которой ему не было никакого дела. Он только лежал и смотрел на сестру, как будто всё понимал, несмотря на то, что ему было несколько дней от роду.

— Он маленький ещё очень, вырастет и будет играть.

— Ты вчера это говорила. Не вырос ещё?

Катя улыбнулась, садясь возле кроватки на стул и устраивая на коленях Настю. Во всём, что касалось маленького Димы, малышка проявляла несвойственное ей нетерпение. Например, не далее как вчера, очень сокрушалась, что брат пока не может есть спагетти, которые оказались гораздо вкуснее, чем обычно. Или что спит во время мультика, когда у свинки Пэппы происходят такие события, которые никак нельзя пропускать.

— Но он вырастет совсем скоро, вот увидишь. Знаешь, как быстро растут детки?

— Нет. Я вот не очень быстро расту.

— Это тебе так кажется. А мне — что ты уже такая большая стала. Скоро в школу. Потом институт, потом оглянуться не успеем, а уже замуж выйдешь.

В последнее время тема замужества стала для Насти тоже весьма актуальной. Она не переставая расспрашивала и маму и папу — чем последнего весьма нервировала — когда у неё появится жених, как у принцесс, про которых постоянно показывали мультики на детском канале.

— Это нескоро ещё, — она вздохнула так тяжело, что Катя рассмеялась, хотя секундой назад готова была прослезиться. В последнее время она готова была разреветься даже от самой незначительной мелочи.

— Скоро, маленькая моя, скоро. Но пусть время тянется подольше.

Дни летели один за другим. Всё было таким удивительно правильным и приносило Кате такое удовлетворение, что она даже начинала опасаться. А вдруг всё это счастье взаймы? И тут же отгоняла от себя подобные мысли.

От Персидского больше вестей не было. Только через несколько недель после того, как она передала его матери деньги, Катя узнала, что операция помогла только частично. И что Вадим так и останется до конца жизни глубоким инвалидом. Во всём этом ей было безумно жаль его мать. И теперь, когда она сама поняла, что значит быть ею, чувствовала всё настолько остро, что это пугало.

Квартиру, в которой она жила когда-то с мужем, пришлось продать. Стоило только ей вернуться туда через время, когда поняла, что все тяжбы за жилплощадь окончены, почувствовала себя так неуютно, что хотелось оттуда бежать тотчас. Даже просто оставлять у себя эту «нехорошую» квартиру не желалось. И когда Катя продала её и выгодно купила две студии — вздохнула с облегчением.

— Мама, а у нас для тебя сюрприз! — горя глазами, залетела дочь в комнату, и Катя приложила палец к губам, давая понять, чтобы та говорила потише. Дима только-только уснул.

— Он может подождать хотя бы десять минут?

— Может. Только не задерживайся.

Катя кивнула, покачивая сына. От сюрпризов Ильи и дочери она даже не представляла, чего ожидать. Это мог быть как тайно заведённый щенок, против которого она ничего не имела, конечно, но лет через пять. Так и что-то совершенно неожиданное. Сюрприз ведь.

Она положила сына в кроватку и несколько минут просто стояла и смотрела на него. Это был самый настоящий подарок небес. Спокойный, как будто у него совершенно не было поводов плакать, какой-то совершенно космический. Но наверное, так думают о своих детях все матери.

Осторожно притворив за собой дверь, Катя вышла из детской и прошла в гостиную. И тут же замерла от удивления.

Илья сидел на диване в бумажной короне, которую явно изготовила Настя, а сама малышка притопывала от нетерпения, держа в руках что-то, по виду напоминающее пластилиновые кольца.

— Мам, садись с папой рядом. Сейчас я вас буду женить.

Катя вскинула брови, и Илья кивнул, всем своим видом будто бы говоря, что он уже готов ко всему.

— Вам нужно будет произнести клятвы друг другу, — с самым серьёзным видом заявила Настя, и Илья кашлянул.

— Вот так, Григоренко, и в ЗАГС идти не надо, — пошутила Катя.

Они так и не были расписаны, да и её это не сказать, что волновало, хотя, стоило признаться самой себе, что совершенно не отказалась бы выйти замуж за отца своих детей.

— Тише. Сначала мама. Говори.

— Вот это приказной тон.

— У женильщиц всегда так.

— А! Вот оно что. Кхм.

Настя водрузила ей корону, почти такую же, как у Ильи, только более красочную, и повторила:

— Говори клятву.

— М-м-м… Клянусь любить этого мужчину до конца своих дней, которые, как я надеюсь, наступят нескоро. Клянусь готовить ему борщ и котлеты, иногда отпускать на рыбалку. А иногда — не отпускать.

— Что за диверсия?

— Тише, сейчас я клянусь. Так вот, клянусь делать его счастливым, растить его детей, сколько бы у нас их ни было. А ещё позволить завести собаку, но лет через несколько.

Катя поджала губы, чтобы не рассмеяться. А если учесть серьёзность момента, которая отражалась на лице Насти, смех — последнее, чего ожидала дочь в эту минуту.

— А теперь папа. Клянись.

— Клянусь любить эту женщину до конца моих дней. Клянусь нечасто ездить на рыбалку, есть даже брокколи, которые я терпеть не могу, если они приготовлены её руками.

— Эй, ты не говорил, что ты их не любишь!

— Клянусь прожить с этой женщиной и в горе, и в радости, хотя хотелось бы конечно, всё же в радости. Растить с ней детей и внуков, а скорее всего, ещё и правнуков. Пока смерть или тот день, когда меня не отпустят на рыбалку, не разлучит нас!

— Знаешь, кто ты, Григоренко?

— Знаю. Давай палец, кольцо нужно.

Катя протянула Насте руку, на безымянный палец которой дочь тут же надела пластилиновое кольцо, следом точно такое же, только побольше, очутилось и на его ладони.

— Теперь целуйтесь, — велела малышка.

— Рано. Ты же помнишь, что у меня для мамы тоже сюрприз.

— Только не щенок!

— Пока нет.

Катя смотрела за тем, как Илья лезет в карман домашних спортивных штанов, как выуживает из них бархатную коробочку, а у самой сердце стучало с такой силой, что готово было вот-вот выпрыгнуть из груди.

— Для того, чтобы я смог поклясться тебе во всём этом, только уже совершенно официально, мне нужно услышать ответ на один-единственный вопрос, — серьёзно проговорил Илья, поворачиваясь к Кате. И когда она услышала короткое: «Ты выйдешь за меня?» Взвизгнула от счастья как пятнадцатилетняя девчонка. И бросилась на шею Илье, чувствуя себя безумно счастливой.

— Не слышу ответа, — буркнул он в своей извечной манере, и Катя шепнула короткое и ёмкое, в котором сосредоточились все её желания:

— Да!