***

Тот звонок, которого подспудно жду, раздаётся через несколько дней. В хлопотах, в которые погрузилась когда узнала о том, что жду ребёнка, время летит быстро, а мыслей о Вадиме — не так уж много. Но они есть, бесполезно с этим спорить. Несмотря на всё, что он сотворил, у меня нет по отношению к Персидскому ни ненависти, ни желания, чтобы он получил ещё больше. Представляю, что именно он чувствует сейчас, и… не понимаю, что именно чувствую я.

Даже представлять, что пару месяцев назад я готова была бы ради этого мужчины на всё, настолько чужеродно, что хочется скривиться. Потому стоит мне увидеть на экране телефона номер свекрови, как следующий вдох, который уже готова сделать, застревает в горле.

— Алло, — хрипло выдыхаю в трубку, давая знак официанту, чтобы он подождал. Я сижу в кафе, куда забежала потому, что мне дико захотелось морковного сока.

Раньше даже вообразить не могла, что возжелаю именно его, потому что морковь признавала исключительно в виде добавки в борщ, а теперь сама себя не узнаю. Но беременные — такие существа, которые способны удивлять даже себя.

— Катюша… — выдыхает на том конце связи Маргарита Григорьевна, и я понимаю, что меня ждёт. Или не понимаю? Ведь в данный момент так далека от этого всего.

— Да, Маргарита Григорьевна, я слушаю, — откликаюсь как можно более равнодушным тоном.

Это просто самозащита, потому что сейчас последнее, что мне стоит делать, становиться заложницей ситуации, в которую попал Персидский.

— Катюша… Ты можешь меня выслушать?

С матерью Вадима у меня сложились вполне миролюбивые отношения. Она — была целиком и полностью увлечена театром, в котором служила несколько лет. Я — предпочитала отношения «лучшая свекровь — та, что не лезет в семью сына», и в целом мы прекрасно ладили, полностью отвечая «запросам» друг друга. Не дружили, не варили летом компоты и варенья, не обсуждали будущее. Просто сосуществовали вместе долгих двадцать лет. Двадцать! Даже страшно становилось оттого, что я спустила в унитаз столько времени рядом с Вадимом.

— Я слушаю, Маргарита Григорьевна, — повторяю то, что уже сказала.

— Катюша… Ты ни разу не была у Вади.

Конечно, я ни разу не была у Вади, потому что Вадя — последнее, о чём сейчас могу думать, но, видимо, свекровь совершенно не в курсе того, что именно вытворил её сынок.

— И не планирую быть, Маргарита Григорьевна. Если Вадя вам ничего не рассказал, то…

— Рассказал. И мне так стыдно, что всё это случилось.

Ей стыдно. Прекрасно! Просто прекрасно. Двадцать лет она знает меня как женщину, которая для её ребёнка делала всё и даже больше, и теперь от его выходки ей просто стыдно.

— Случилось и случилось. Теперь всё позади.

— Катюша…

В голосе свекрови звучат явственные отголоски истерики. Кажется, она боится, что мы вот-вот прекратим разговор — к чему я, по правде говоря, довольно близка — и потому начинает говорить торопливо, едва ли не глотая половину звуков.

— Пожалуйста, помоги нам. Я знаю, у тебя есть повод сердиться на Вадю. Но пожалуйста, помоги. Он вот только в себя пришёл. Сразу тебя позвал. А я ему сказала, что ты не приходила. Помоги нам, прошу.

Меня охватывает такое раздражение, что оно выворачивает наизнанку. Меня он, значит, позвал. А теперь я должна примчаться и помочь. Будто не Персидский всё это сотворил с собой, а я. Будто я ему чем-то обязана!

— Маргарита Григорьевна, чего вы хотите? Мы с Вадимом в стадии развода. Чем я могу вам помочь?

— Деньгами… — Она выдыхает это слово быстро и рвано, и теперь понятна суть её просьбы.

— Вы же знаете, что у меня не очень большая зарплата.

— Знаю. Но квартира… — Делает паузу, а у меня брови ползут наверх. И снова квартира? Твою дивизию, как сказал бы Илья, и весь сыр-бор именно из-за неё?

— Что с квартирой? — уточняю осторожно.

— Ты не могла бы приехать в больницу? — переводит тему свекровь. — Вадя очень будет тебе рад.

Вадя будет мне рад. Ну просто застрелиться. Впрочем, и свекровь я могу понять тоже. Когда ребёнок, пусть даже взрослый, прикован к постели, наверное, можно пойти на всё.

— Что с квартирой, Маргарита Григорьевна? — повторяю терпеливо, чтобы понять, чего от меня ждут.

— Ну, она ведь Ваде тоже принадлежит.

— О, да. Вот только на днях я видела, как оттуда бежала его любовница, словно крыса с тонущего корабля.

Наверное, мне совсем не стоит срывать злость на женщине, которая этого совсем не заслуживает, но я больше не могу сдерживаться. Впрочем, когда слышу, как на том конце Маргарита Григорьевна начинает неистово всхлипывать, разражаясь рыданиями, мне становится не по себе.

— Катюша… пожалуйста, приезжай. Прошу тебя, как мать молю. Нам очень нужна твоя помощь.

Я размышляю ровно пять секунд и цежу короткое:

— Хорошо, подумаю. И позвоню сама.

И выключаю мобильник без ненужных никому прощаний. Итак, я — последняя надежда не только Персидского, но и его матери. Но погружаться в это всё права не имею. А вот сделать так, как нужно мне — вполне.

***

Известие о том, что у нас с Катей будет ребёнок — это что-то запредельное по эмоциям. Сначала меня ошарашивает настолько, что кажется — ударь прямо в меня молния, и то не буду так потрясён. А от того, что произносит это вроде как спокойным тоном, начинает подбрасывать на контрастах.

И первая мысль — как себя будет чувствовать мелкая. Одно дело, когда она радуется, не особо, похоже, понимая, что именно кроется за «у нас будет ещё ребёнок», и совсем другое — когда родится мелкий. Или ещё одна дочка — неважно. Впрочем, у нас есть ещё время, чтобы всё сделать так, как нужно.

Единственное, что вымораживает — Персидский. Эта сука умудрилась не сдохнуть, когда его проткнуло едва ли не насквозь и отделалась лёгким испугом и инвалидностью. Теперь, когда понимаю, что Вадим мог угробить не только Катю, но и нашего с ней ребёнка, хочется лично приехать в больницу к Персидскому и свернуть тому шею. Так сказать, сделать то, что не доделала авария. Тем более и повод появляется сказать всё, что думаю по этому поводу, когда Катя заводит разговор после ужина.

— Мне звонила свекровь. Ну, вернее, бывшая свекровь, — тихо произносит, когда мы сидим за напитками после еды. Я — за бокалом коньяка, Катя — молока. Идеально.

— И? — уточняю, вскинув бровь, уже предвидя, что именно услышу.

— Она просит приехать к Вадиму.

— Исключено.

Меня начинает душить чёрная злость. Конечно, совсем не стоит направлять её на Катю, но… мать её, она что, реально хочет отправиться к этому гондону? Может там сопли-слюни ему станет вытирать или что?

— Я знала, что ты это скажешь. Но и врать не могла.

— Это радует, потому что я ведь на ровном месте какое-нибудь дерьмо могу вполне подумать, — ухмыляюсь невесело, допивая коньяк и пожимая плечами. — На этом разговор заканчиваем?

— Я хочу с Персидским покончить, но боюсь, что если не поеду к нему и не решу всё тет-а-тет, он изобретёт что-то новенькое.

Прекрасно. Психология в действии, только она совсем не вяжется у меня с той картиной мира, которая уже составлена в моей башке, и куда доступа нет ни Вадиму, ни его матери, ни кому бы то ни было из тех, кто может желать нам зла.

— Если он захочет — он изобретёт. Глупо думать, что его способны отвлечь от этого больничная койка или твоё отсутствие.

— И всё же… пожалуйста. Позволь мне с ним увидеться.

Это её «позволь» понуждает поморщиться. Как будто у нас тут рабовладельческий строй. Нет, если хочет, пусть едет и получит снова какую-нибудь пакость. Только я, естественно, ни хрена этому рад не буду.

— Дело твоё, Кать. Хочешь — поезжай. Я тебе не муж запрещать это.

— Илья…

— А ты думала, что я обосрусь от радости и лично тебя к нему отвезу?

Вижу, как она поджимает губы, отводит глаза. Только понять бы ей пора, что за моими словами не стоит ничего, кроме тревоги за неё и нашего ещё нерождённого ребёнка, которого та падла, что лежит в больнице и жаждет увидеть мою женщину, едва не убила.

— Ладно. Извини. Если ты считаешь, что так будет лучше…

— Считаю. И не для него. Для меня. Для нас.

Она вскакивает из-за стола, подходит ко мне, обнимает со спины и прижимается. Если бы мог поехать к Персидскому вместо неё, сделал бы это. Только боюсь, поездка эта станет фатальной. Для Вадима как минимум.

— Завтра отвезу тебя. И дам ровно полчаса. Потом за тобой приду, и Персидский не то что ходить не сможет, а лежать вряд ли вспомнит как.

— Илья! — В её голосе сквозит облегчение, смешанное с удивлением. Нет, правда, Катя ожидала чего-то другого? Если да, то у меня для неё плохие новости. Впрочем, мы только в начале узнавания друг друга, и с тем, что я бываю тираном, ей ещё придётся свыкнуться.

***

В больнице — металлический аромат безысходности. Или это кажется только мне, потому что я ощутимо нервничаю. Идея приехать к Вадиму уже не кажется мне такой блестящей. Это лишние нервы, которые мне совсем не нужны. Но Персидский вполне может сотворить что-нибудь ещё, что скажется впоследствии, потому решить с ним все вопросы нужно прямо сейчас.

— Катюша! — бросается ко мне свекровь, едва я показываюсь в коридоре, по которому, с трудом передвигаясь, ходит несколько человек. Кто-то на костылях, кто-то — с тростью. Меньше всего мне хочется сейчас быть здесь, потому приходится надеть на лицо вымученную улыбку. — Как хорошо, что ты приехала! Спасибо!

— Не за что, Маргарита Григорьевна, правда, я ненадолго.

Она начинает плакать, опускается на скамью, стоящую возле стены, закрывает лицо руками, приходится сесть рядом и осторожно погладить по плечу. Она совсем не виновата в том, что вытворил Персидский. Он прежде всего — её сын, которому нужна помощь.

— Катюша, тут дело такое… Нужны деньги. Ему готовы сделать операцию, чтобы поставить на ноги, но нужны деньги, — начинает она сбивчиво рассказывать, как будто боится, что я в любой момент могу сорваться и сбежать. Впрочем, свекровь недалека в этих подозрениях. — Я немного собрала, но этого не хватит. Оперировать будут не у нас.

— Я это поняла. Но вы же знаете нашу ситуацию. Дело находится в суде, а отозвать исковое заявление может только Вадим.

— Мы уже проконсультировались по этому вопросу. Вадик даст мне генеральную доверенность, мы можем заказать выезд нотариуса. И я откажусь от иска от его имени.

Я удивлённо приподнимаю брови. Значит, вроде бы всё решено, и теперь от меня будет зависеть продажа квартиры, которую, как я понимаю, и просят сбыть с рук. Только забыли спросить, хочу я продавать недвижимость или нет.

Свекровь смотрит на меня с такой мольбой, что мне становится нехорошо. Но ведь это действительно выход — только так, пожалуй, я и могу избавиться от Вадима. Затребовать у него, чтобы развод был как можно скорее, а после разойтись и не быть друг другу должными.

— Я пока ничего не могу вам обещать, сами понимаете, пока я не переговорю со своим адвокатом…

— Я всё понимаю. И мы готовы подождать. Только не очень долго, после уже ничего может не получиться.

— Хорошо. Я сегодня же всё выясню.

Поднимаюсь со скамейки, и Маргарита Григорьевна встаёт следом.

— Так ты к Ваде не зайдёшь?

Конечно, хочется отказаться, но мне нужны гарантии, что Персидский действительно со мной разведётся и оставит в покое, когда мы с ним разберёмся с недвижимостью.

— Зайду. Только… Дайте мне пять минут. Одной.

Она сначала вроде сомневается, но после кивает и возвращается в палату. А я остаюсь наедине с собой. И вроде всё более чем нормально — кажется, всё уже решено, и это будет наверняка последний раз, когда я увижу бывшего мужа, только потряхивать начинает от того, что предстоит. Делаю несколько вдохов, после чего толкаю дверь, за которой пару минут назад скрылась свекровь, и понимаю, что совершенно не готова была к тому, что за ней увижу.

Он весь… как будто незнакомый мне человек. Сжавшийся, бледный, укрытый до подбородка простынёй. Впивается замутнённым взглядом в моё лицо, кривит бескровные губы в улыбке, выдыхает с трудом:

— Катя.

И меня накрывает волной ужаса. Что же он натворил, идиот? И нет ведь ни капли злости по отношению к нему, только такое острое сожаление, что от него по телу озноб. Не совсем понимаю, что именно кажется странным, но просто подхожу к постели Вадима и усаживаюсь на стоящий подле неё стул. Перевожу взгляд на столик, где стоит стакан воды с соломинкой и лежат какие-то медицинские принадлежности. На штатив с капельницей, от которой под одеяло уходит прозрачная трубка. И от этого всего становится тошно.

— Катя моя… Ты здесь, — сипит Персидский, словно каждое слово ему даётся с огромным трудом. — Девочка моя здесь.

— Я по делу, — отсекаю сразу всё лишнее. — Обсудим всё, что дальше будет происходить. Твоя мама сказала…

Я не успеваю договорить — лицо Вадима кривится, словно у младенца-переростка, которого несправедливо обидели, и он начинает рыдать. И не двигается. Ни единого движения тела. Это жутко. Это так жутко, что вдох распирает лёгкие до боли, когда с шумом втягиваю в себя кислород.

— Маргарита Григо…

— Катенька, не бросай меня… пожалуйста. Я всё, что хочешь для тебя сделаю, если выкарабкаюсь. Не бросай меня, прошу. Помоги.

— Вадим…

Имя его выдыхаю хриплым шёпотом. Я в таком ужасе, что кажется, приклеилась к стулу. Но обязана взять себя в руки.

— Что говорят врачи?

— Что я инвалид. До конца своих дней. Кать, я ничего не чувствую. Вообще. Ничего!

Меня колотит, потому что совсем не это была готова увидеть. Что он хотя бы сидит. Или что может держать ложку, когда ест. Но не это…

— Маргарита Григорьевна сказала, что это поправимо.

— Никаких обещаний. Они ничего не обещают. Но готовы сделать операцию.

— Хорошо. Тогда продадим квартиру.

— Это может затянуться. Счёт идёт едва ли не на часы.

Я снова вскидываю брови. Об этом речи не шло. То есть, Персидскому нужно — что?

Он видит непонимание, написанное на моём лице, и торопливо продолжает, словно и Вадим считает, что я могу просто встать и уйти.

— Ты предлагала компенсацию, помнишь? — Персидский облизывает пересохшие губы, и свекровь быстро подносит к его рту стакан с соломинкой. Отвожу глаза, словно соприкоснулась с чем-то запретным. Как бы то ни было, с этим мужчиной я прожила два десятка лет, и сейчас видеть его таким… Жутко.

— Я помню, — усмехаюсь горько, всё же поднимаясь со стула. Сидеть вот так и дальше и возвышаться над Персидским нет сил.

Дохожу до окна, и когда вижу раскинувшийся передо мной вид на какую-то стройку, это кажется самой прекрасной картиной на свете. Лишь бы только не смотреть на Вадима и не впадать снова в оцепенение.

— Надо было брать тебе компенсацию ещё тогда. И ничего бы этого не случилось.

Не знаю, зачем это говорю, ведь Персидский всё понимает и так. Наверное. Но на меня накатывает такое острое сожаление, что всё случилось именно так. Что мы не развелись как цивилизованные люди. Что не расстались так, как миллионы пар до нас.

— Так ты поможешь? — снова подаёт он голос с койки.

— Да. Но на своих условиях.

— Всё, что захочешь.

— Мы разводимся как можно быстрее. Сделай всё, что тебе нужно со своей стороны для этого.

— Хорошо.

— Маргарита Григорьевна отзывает иск. Ты же знаешь, что больше подать его не сможешь?

— Знаю.

— Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее получите деньги. У меня нет нужной суммы, но думаю, что я её найду.

— Мне любая подойдёт. Только помоги.

Я оборачиваюсь и вижу такой страх, написанный на его лице, что он передаётся и мне. И снова погружаюсь в пучину ужаса и паники, из которой смогу выбраться только когда выйду отсюда.

— Хорошо. Как только все условия выполните, я передам твоей матери деньги. Тебя это устроит?

— Да! Да, меня всё устроит.

Мне снова становится горько. Майя сбежала от него и готова была прихватить чужое, в случае же со мной Вадим настолько доверяет, что готов на всё, хотя сейчас у меня в руках все возможности отомстить.

— Хорошо, будем на связи, Маргарита Григорьевна, — киваю я свекрови. — Всего хорошего, Вадим. Прощай.

Я почти успеваю выйти, когда позади снова раздаются рыдания Персидского.

— Катюша, прости меня. Прости… Я уже наказан. Ты только меня не бросай. Я всё для тебя сделаю, что смогу.

— Ты уже всё сделал. Что смог, — оборачиваюсь на пороге к мужу и по телу проходит судорога. — Выздоравливай. Искренне тебе этого желаю.

И выхожу, понимая, что ещё немного, и просто усядусь на пол от того, что не держат ноги.

— Ну? — Илья отбрасывает окурок, быстрым шагом подходит ко мне. Вижу, что он бледнее обычного, наверняка весь извёлся, пока меня ждал. И я просто прижимаюсь к нему и дышу его запахом.

— Всё нормально, — шепчу ему в шею. — Всё даже более чем нормально.

Кратко, пока идём к машине, рассказываю всё, что произошло в палате Персидского. И сейчас, когда слышу сама себя как бы со стороны, понимаю, что это был мой единственный шанс, и я всё сделала правильно.

— И что за сумма компенсации?

— Мы не обговаривали, он сказал любая.

— Кать, ну ей-богу. Не сотней же рублей он удовлетворится.

— Нет, но соберу, сколько смогу.

— Интересно, где? В кредиты влезешь?

— Конечно, нет. В долг возьму. У Томки вот, например.

— В долг она возьмёт. У Томки, — ворчит Илья, распахивая для меня дверцу машины. — Ладно, дома всё обговорим, но у меня кое-какие сбережения есть.

— Илья, тебе совсем не обязательно…

— Обязательно, — отрезает он. — Если есть возможность избавиться от этого сучонка, я её не упущу.

Качаю головой, глядя в окно. У Ильи есть все основания говорить о Вадиме так, а у меня — все основания отплатить Персидскому той же монетой. Только так делать нельзя. Всё вернётся бумерангом. Всё всегда возвращается. А сейчас просто нужно завершить эту историю с Персидским, чтобы начать новый этап, где больше не будет Вадима.

— С ним всё ужасно. Он полностью парализован.

— Я в курсе.

— Никому бы такого не пожелала.

— Я тоже. Да и нет у меня злорадства, ты не подумай. Просто вернулось ему всё, что творил.

— Да.

— Но больше ты к нему не поедешь. Всё.

Он произносит эти слова непререкаемым тоном. И я слабо улыбаюсь. Конечно, я бы не поехала к Вадиму и так, но снова чувствовать заботу Ильи, его потребность защитить меня ото всего — безумно нужно, особенно сейчас, когда я в таком раздрае.

— Не поеду, — заверяю в ответ уверенно. — Больше точно не поеду.

— И почему мы должны на него собирать бабло? — возмущается Тамара, когда мы сидит с адвокатом в кафе, где встретились, чтобы переговорить и обсудить, не упускаю ли я чего-то.

— Это жест доброй воли Екатерины Олеговны. Ничто по закону не позволит Персидскому подать повторно исковое по тому же самому делу.

— Вот и я о том! Пусть мамашка его забирает дело из суда и идут они… к чёрту.

— Я так не могу.

— А Майя бы смогла.

— Я не Майя!

Евгений смотрит на нас с удивлением, и я поспешно перевожу тему. Ещё не хватает ругаться с сестрой по поводу, который этого совсем не заслуживает, да ещё и на глазах у изумлённой публики.

— Вы говорили, чтобы мать Вадима от его имени подписала какое-то соглашение.

— Да. Я привёз вам его. Лучше подписать его в двухстороннем порядке. Это формальность, лишняя подушка безопасности, чтобы он после не имел к вам никаких претензий. И расписку на переданные деньги советую взять тоже.

— Серьёзно?

— Абсолютно. С такими людьми лучше, как говорила одна моя клиентка, задницу сигнальными флажками обложить, — улыбается адвокат. — И если на этом всё, и вы доверите мне окончить всё одному на следующем заседании, то на этом я с вами прощаюсь. Созвонимся, когда всё завершится.

Он смотрит вопросительно, а у меня такое острое облегчение внутри, что с этого шага всё наконец начнёт вставать на нужные мне рельсы, что хочется схватить Евгения и расцеловать его.

— Спасибо вам большое. Больше не стану отрывать вас от дел.

Адвокат уходит, а Тома набрасывается с ножом и вилкой на кусок мяса, словно это не несчастная еда, а особо опасный враг.

— Не злись, Тамар. Я ночами спать не буду, если не сделаю того, что собираюсь.

— А я и не злюсь. Точнее, не на тебя. На гондонов всяких, которые дерьма нальют кругом, а когда в него вляпаются, ноют «спасите-помогите».

— Ну вот чтобы от них подальше держаться, нужно все такие кармические дыры закрывать.

— Надо же куда тебя понесло! — фыркает она. — Карма, дыры. Деньгами своими собралась их закрывать?

— Том, ну хватит.

— Да я молчу. Молчу я.

Вижу, что сестра раздражена и расстроена, и благодарна ей за это беспокойство.

— Ладно, Том. Давай о чём-то другом, я и так уже в этой теме мысленно чаще бываю, чем в собственном материнстве.

— Вот и думала бы только о ребёнке.

— Ну всё, всё. Думаю только о нём.

Тамара откладывает несчастные нож и вилку, которые едва не сломала в порыве отчаянной злости, и подаётся ко мне через столик:

— Давай хоть имена прикинем. Понимаю, что выбирать тебе и Илье в конечном итоге, но я хоть отвлекусь.

— Давай, — согласно киваю, и мы начинаем перебирать имена — для мальчика и девочки. Никогда не думала, что это настолько приятное и будоражащее воображение занятие.

Ранним вечером следующего дня сразу после заседания, которое, наконец-то прошло так, как нужно, став последним по этому делу, я собираюсь на встречу с матерью Персидского, чтобы передать ей деньги. Меня ощутимо потряхивает — даже зная, что не увижу Вадима, отдаю себе отчёт в том, что всё равно придётся понервничать. И хоть Илья настойчиво предлагает поехать со мной, понимаю, что рядом с ним буду чувствовать себя ещё более беспокойно.

— Или не доверяешь? — тихо уточняет, глядя на то, как я кладу в сумку бумажный пакет с купюрами.

— Глупости какие. Я просто… Не хочу каких-то комментариев или перепалок.

— Их не будет.

— Я просто с ней встречусь, она подпишет бумаги, даст расписку и всё.

— И? Тебя напрягает моё наличие?

Ну как ему сказать, что я действительно буду переживать. Что это как та сторона моей прошлой неприглядной жизни, с которой я уже хочу расквитаться, чтобы она больше никого не трогала?

— Нет, ты же знаешь, просто…

Что «просто» договорить не успеваю — в дверь раздаётся звонок. На пороге Томка — настроенная воинственно, что заставляет меня удивлённо моргнуть.

— На, — всучивает мне пачку денег, перевязанную банковской бумажной лентой, на которую смотрю с ещё большим удивлением. — Это твоему хмырю-мужу, чтобы уже отстал от тебя точно.

— Том.

— Джерри, — огрызается беззлобно. — А вообще знаешь, что я решила?

— Что?

— Я еду с тобой. Раз уж Илью ты брать не хочешь.

Эти двое определённо сговорились. Хмуро смотрю на одного и вторую, и Тамара пожимает плечами.

— Се ля ви, сестрёнка. Одевайся, уже расквитаемся с этим всем.

Только когда вижу сгорбленную фигурку Маргариты Григорьевны, к которой мы подходим, понимаю, что не зря взяла с собой сестру. Мать Персидского словно бы постарела за эти несколько дней, что мы не виделись. Поседевшая и сгорбленная, она напоминает мне сухонькую птичку.

Торопливо подписывает бумаги, которые мы ей передаём, хватает конверт с деньгами, а у самой на лице надежда. Она же на всё готова, лишь бы только Вадим снова смог ходить.

— Маргарита Григорьевна, очень искренне желаю, чтобы ваш сын поправился, — повторяю то, что однажды сказала, и она коротко обнимает меня в ответ. А после уходит.

— Да уж, — выдыхает Тома. — Помню её совсем другой. Сволочь Персидский, просто сволочь.

— Это точно. Но он уже сполна за всё отплатил.

Мы недолго прогуливаемся вдоль набережной. Я чувствую себя странно. Вроде и облегчение такое острое, что дышать хочется полной грудью, а вроде и сожаление, как тогда, в больнице. Вот и всё. Теперь точно огромная часть моей жизни осталась позади, и хоть сейчас у меня впереди так много всего светлого, всё равно чувствую лёгкую грусть, что всё получилось именно так.

Когда возвращаемся обратно, нас встречает Настя и Мария Дмитриевна, а так же незнакомая мне до этих пор женщина, в которой я без труда узнаю маму Ильи.

— Мам, а у нас гости. Бабушка с тобой тоже знакомиться хочет.

— И с внуком будущим, — она выразительно смотрит на мой живот. — Очень приятно, Катя. Я Светлана.

— И мне очень приятно.

Мы проходим в кухню, где уже накрыт стол, я быстро рассказываю Илье о встрече со свекровью, после чего рассаживаемся за ужином. Первое время царит молчание, прерываемое только репликами Насти и звоном вилок о тарелки. А после…

Кажется, начинают говорить все сразу, будто желают высказать долго копившееся внутри. Перебивают друг друга, смеются, снова начинают одновременно. И только в этот момент понимаю, что у меня никогда не было вот такой семьи. Пусть даже с теми, кто рядом, я недостаточно хорошо знакома.

Ни разу за то время, что мы собирались с родственниками Персидского и моими родными, не ощущалось такой атмосферы, когда чувствуешь себя как дома. Когда неважно, кто ты, как выглядишь, неважно, чем занимаешься. Ты важен и дорог сам по себе, ценен тем, что ты просто существуешь. Наверное, только теперь, к сорока годам, я поняла, что значит слово «семья». И собиралась научить этому своих детей.

Да. Я обязательно научу этому своих детей.