***

Сразу, как только увидел входящий звонок от тёщи, понял, что наступил какой-нибудь звездец местного масштаба. Мария Дмитриевна никогда не звонила вот так — с бухты-барахты. Обычно выбирала для этого вечернее время, зная, что я как раз возвратился домой. Или же набирала мой номер в честь какого-нибудь праздника, сухо поздравляла и отрубала связь.

Оттого встревоженный голос, что доносится из трубки, мгновенно заставляет похолодеть.

— Илья! Мне только что Катерина звонила, попросила Настю забрать. Сказала, что она у соседки. У вас всё в порядке?

В этот момент меня пронзает совершенно дерьмовым предчувствием. И недостойным подозрением, что Кате просто стало по херу и на меня, и на Настю, и она с лёгкостью оставила ребёнка соседке, а сама свалила.

Нет, это бред. Причём махровый.

— Мария Дмитревна, я сейчас за городом. Вы точно поняли Катю?

— Точно. Я уже еду. Она и тебе попросила позвонить.

Твою мать… Нет такого просто не может быть. Представить, что Катя могла оставить мелкую соседке и свалить куда-то… Ладно, хорошо, ей могло просто понадобиться куда-то смотаться. Но зачем тогда она позвонила тёще и попросила забрать Настю?

— Марь Дмитревна, как приедете и малую увидите, меня наберите, хорошо? А я сейчас попытаюсь Катю вызвонить.

Кладу трубку, чтобы мгновением позже начать судорожно раз за разом тыкать в грёбаный сенсор и слышать на том конце провода только равнодушные гудки. С делом Самойловых приходится завязать. Коротко извиниться, прыгнуть в тачку и ехать обратно в Питер. И всё то время, что лихорадочно жму на педаль газа, прокручивать в голове то, что могло произойти за время моего отсутствия. И на ум приходят только самые херовые предположения.

Наконец, когда до города остаётся примерно полчаса времени на дорогу, на мой сотый звонок отвечает… Персидский. И мне тут же, после нескольких слов, что он произносит в трубку, хочется взять какую-нибудь кувалду и разнести ему голову. Всего на мгновение позволяю себе усомниться в Кате. Может, она и вправду решила вернуться к Вадиму? Но тут же прогоняю от себя эту мысль. Наверняка этот мудак её вынудил сделать что-то, что привело ко всему этому. Отдать Настю соседке, а после — покататься с ним. И я уже готов собственноручно особо кроваво его расчленить.

Что сейчас с Катей? Она напугана? Глупо задавать себе этот вопрос. Конечно же, напугана.

Когда въезжаю в город, мне звонит тёща, которая сообщает, что забрала Настю и они с малой будут ждать меня дома. На заднем фоне слышен бесконечный щебет дочери, она беспрестанно повторяет, что мама обещала вернуться. Сука Персидский… Только за то, что он вынудил Настю снова решить, будто у неё отняли маму, можно стереть его в порошок.

— Илья, Настя сказала, что Катерина с каким-то мужчиной уехала, это правда? — с тревогой в голосе спрашивает Мария Дмитриевна, и мне хочется выругаться. Ну разве сейчас это имеет значение? С кем там она уехала и куда. Главное, чтобы с ней всё было хорошо.

— Я ничего об этом не знаю. Ждите меня дома. Скажите Насте, что мы с мамой скоро будем. И извините, у меня вторая линия.

Вырубаю связь, соврав тёще, что мне звонят, но мгновением позже вижу на экране входящий от Кати. И сердце захлёбывается от нехорошего предчувствия.

И я кричу в трубку, когда понимаю, что сдерживаться больше сил нет. Тут или орать, как потерпевшему, или разорвёт на части изнутри. А потом на смену этому чувству приходит ледяной ужас. Забирается щупальцами под одежду, тянется к сердцу, и даже летний день становится холоднее градусов на тридцать.

То, что говорит Катя… Нет, она не говорит — истерично выкрикивает слова, и они прибивают, словно падающие сверху тяжеленные предметы.

Что если это шок? И она так же уйдёт от меня, как и Таня. Нет, даже думать об этом нельзя. С трудом вырубаю связь, чтобы начать звонить чёртовым спецслужбам и, если понадобится, требовать и угрожать. Пусть тащат свои задницы к месту аварии как можно быстрее. Иначе… Я не знаю, что со мной станет, если произойдёт это самое «иначе».

Инфа об аварии очень быстро возникает во всяких сводках и разных группах, которые буквально пестрят фотографиями. Слава богу, снимки сделаны издалека — в основном, это огромная пробка, которая образовалась на Кольце.

«Количество жертв аварии уточняется».

Эти буквы, словно выжженные на сетчатке, испепеляют изнутри. До места происшествия добраться не удаётся. Потому когда понимаю, что тупо попал в тиски со всех сторон, бросаю тачку прямо на трассе и иду пешком. И всё это время беспрерывно набираю Катю. Хочется материться. Запрокинуть лицо и ругаться на небеса, бога, дьявола или кто там управляет моей жизнью и жизнями моих любимых людей? Спросить, какого хрена всё это происходит? И сколько можно так надо мной измываться?

Когда Катя отвечает слабым голосом, сердце замирает на несколько секунд, после чего несётся вскачь. Она жива, и это главное. Рассказывает коротко, что её уже везут в больницу, но вроде бы никаких серьёзных повреждений нет. И я снова буквально ору в трубку, чтобы не смела отпускать врача, пока он не осмотрит её всю вдоль и поперёк.

Всё. Нужно остановиться и выдохнуть. Иначе происходящее грозит свести меня с ума.

***

— Он жив? Жив ведь?

Эти вопросы задаю бесконечно, пока меня пытаются освободить из покорёженной машины. Я всё ещё пристёгнута наручниками, слева — вырезанный кусок металла. А Вадим — всё с той же железной штукой, торчащей из груди.

— В данный момент жив. Успокойтесь, пожалуйста.

Как я могу успокоиться? Как? На меня уже, словно стая ос, налетают ужасающие мысли. Как бы то ни было, я буду виновата в смерти Персидского, если всё же он не выживет от полученных травм. И меня в тот момент, когда спасатели всё же перекусывают щипцами наручники, совсем не волнует тот факт, что именно Вадим всё это и инициировал.

Когда оказываюсь в карете скорой помощи, тут же попадая к бригаде врачей, накрывает апатией. Наверное, это вполне объяснимо, ибо то, что пережила я, заставило нервную систему работать из последних сил. И сейчас, когда вроде бы можно успокоиться, накатывает ужасающая усталость. И хочется рыдать, а у меня нет на это физической возможности.

Набираю номер Ильи, чтобы сообщить ему, что меня везут в больницу. Он на взводе, и это, наверное, нормально. А мне бы сейчас домой. К нему и Насте. И отказаться ко всем чертям от квартиры и борьбы с Персидским. И чтобы он выжил, и мы больше никогда бы с ним не увиделись. Наверное, я хочу слишком многого…

Меня придирчиво осматривает врач. Берут какие-то бесконечные анализы, от которых уже хочется взвыть и умолять, чтобы от меня отстали. Но я покорно делаю всё, что говорят. А когда врач всё же уходит, сообщив, что зайдёт ко мне утром, ложусь на узкую кровать, поворачиваюсь набок и обхватываю колени руками. Хочется спать. Усталость накатывает отовсюду так внезапно, что через мгновение просто отключаюсь, будто кто-то просто взял и стёр весь внешний мир со всеми его красками, звуками и запахами.

Мне снится что-то неразборчивое. То ли из прошлой жизни, в которой ещё был Вадим, и где я могла называться его женой. То ли из настоящего. Мужчина рядом, и я совсем не могу понять, Илья это или Персидский. Он зовёт меня по имени. Тихо, будто разбудить боится.

— Ка-ать…

Осторожно прикасается к плечу, и я распахиваю глаза, натыкаясь взглядом на выкрашенную в серый цвет больничную стену.

— Кать…

— Илья!

Вот теперь точно просыпаюсь, резко вскакиваю на постели и оказываюсь в объятиях Ильи. Он смеётся нервно, словно с рыданием, рвущимся изнутри.

— Чш-ш. Не скачи так, ты же только…

— Да.

— А я не удержался. Сначала будить не хотел, а потом вдруг понял, что не смогу уехать, пока ты мне хоть пару слов не скажешь.

— И правильно сделал.

Я вцепляюсь в его одежду с такой силой, что болят руки, и надышаться не могу этим запахом родным.

— Я так пересрался, Кать…

Смеюсь, уже не сдерживаясь. В этом ведь весь Илья. И от слов его сразу ощущение возвращается, что я жива. Вот только теперь окончательно.

— Ты такой романтичный.

Он меня руками отстраняет и в лицо смотрит. Не знаю, что прочесть по нему хочет, но видимо, мой молчаливый ответ его полностью удовлетворяет.

— Ты завтра мне всё расскажешь, окей? Я врачу обещал, что тебя тревожить не буду. И так меня еле пропустили. Угрожать пришлось, что в окно залезу.

— Окей. Я надеюсь завтра уже дома быть. Как там малышка?

— Соврать ей пришлось, что у тебя дела срочные.

— Не поверила ведь.

— Неа. Не поверила. Но сказала, что если ты завтра не вернёшься, пойдёт тебя искать со своим свином.

— Хорошая моя. Я ей позвоню сейчас.

— Давай.

Он отступает на шаг, смотрит на меня, и вдруг зовёт тихо, словно я сейчас мыслями не с Ильёй, а где-то далеко:

— Кать…

— М?

— Я тебя люблю.

И у меня всё внутри переворачивается, когда он произносит эти три слова. Наверное, стоило пережить всё, что случилось сегодня, чтобы их услышать.

***

Меня не покидает странное ощущение, сродни предчувствию. Когда отпускают из-под наблюдения врачей, когда еду домой, когда вроде бы оказываюсь в привычной обстановке. Даже не могу понять, что именно чувствую. Будто произошло что-то, а я этого и не заметила.

Перед тем, как выписаться, получаю наставления врача — пожилой женщины, которая снова тщательно и с деловым видом меня осматривает с ног до головы. Они заключаются в рекомендациях беречь себя, и я машинально киваю.

— И обследуйся хорошенько, — добродушно-ворчливо переходит она на фамильярности, которые в любой другой момент показались бы мне возмутительными. Но сейчас мне просто хочется уже уехать из этих серых казённых стен в надежде, что я сюда больше никогда не вернусь.

— Хорошо, — киваю скорее машинально, чем действительно принимая её слова всерьёз.

— Обследуйся, — припечатывает врач, и через десять минут я уже вдыхаю влажный и тёплый летний воздух, какой бывает только в Питере, когда солнечный день в мгновение ока сменяется дождливым.

— Настька от меня не отстала, пока ей не пообещал с собой взять, — рассказывает мне по дороге до машины Илья, взгляд которого так и чувствую постоянно. — Так что пришлось ехать с ней.

— Она что — одна осталась в машине?

— Нет… Марья Дмитриевна с нами приехала.

Это, неожиданно даже для меня, начинает злить. Кажется, я готова взорваться на ровном месте, и мне это категорически не нравится. Наверняка виною всему стресс, который пережила.

А ещё я ничего не знаю о том, что стало с Персидским, а спрашивать у Ильи опасаюсь по вполне объяснимым причинам. Надеюсь только, что он не стал бы молчать, если бы последствия нашей поездки оказались для Вадима фатальными.

— Ладно, — передёргиваю плечами, когда добираемся до машины.

— Всё окей? — вполголоса спрашивает Илья, но не успеваю ответить, как дверца распахивается и в мои ноги буквально вцепляется Настя.

— Окей, — шепчу одними губами и крепко прижимаю к себе дочку.

Раздражение исчезает, замещающееся острой потребностью просто вдохнуть аромат, присущий только Насте и замереть в спокойствии хоть на несколько секунд. И когда делаю это, ощущаю, как все тревоги уходят.

Утром следующего дня меня тошнит. Пока Илья и малышка спят, добегаю до ванной, стараясь двигаться бесшумно, чтобы никого не разбудить, и мне становится легче только минут через десять, когда выполаскивает напрочь. Так не хочется снова возвращаться в больницу, где мне наверняка поставят какое-нибудь сотрясение мозга, потому сажусь на бортик ванны и начинаю рыться в интернете, чтобы понять, чем мне грозит игнорирование имеющихся симптомов. И чем больше погружаюсь в чтение, тем больше меня мутит снова.

Когда всё же выхожу из ванной, чтобы пойти в кухню и выпить пару глотков воды, осознаю, что именно меня тревожило — я не помню, когда в этой всей суматохе у меня в последний раз были месячные. И это пугает. Потому что не представляю, что стану делать, если вдруг окажется, что я жду ребёнка.

Мне сорок, мой мужчина — младше меня на чёртову тучу лет. Ещё вчера я чудом выжила, попав в аварию с бывшим мужем, который едва не угробил нас обоих. И мне страшно. Очень-очень страшно. Потому что не могу в этом вопросе довериться даже самой себе — в первую очередь.

Расхаживаю по кухне, обхватив себя за плечи. Про воду забыла, а вот кофе с корицей хочется до одури. И это тоже пугает, потому что раньше терпеть его не могла.

Кое-как дожидаюсь момента, когда в кухню, шлёпая босыми ногами, приходит зевающая Настя. И меня снова охватывают такие мысли, которые кажутся совершенно неуместными. Если у нас с Ильёй будет ребёнок, и это не последствия аварии, захочет ли он его? Ведь у него уже есть Настя — человек, важнее которого не может быть никого. Будет ли он любить так же нашего малыша? И смогу ли я полюбить его так же, как и Настю? А вдруг стану любить его иначе? Сильнее, чем её?

— Мам, ты грустная. Папа сказал, что ты по делам вчера ездила, а я боялась, что ты от меня ушла с тем дядей, — вздыхает Настя и смотрит на меня с такой тревогой, что едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

— Я никуда и никогда от тебя не уйду, — заверяю малышку, снова прижимая её к себе так крепко, как только возможно. — Никогда и никуда. Запомни это.

И почти реву, когда Настя привычно вцепляется в мою одежду. Это всё стресс, ничего кроме. Но мне так или иначе до безумия страшно. И с этим пока придётся смириться.

До женской консультации удаётся добраться только к вечеру. И приходится сделать это практически тайно. Я ненавижу ложь, но вынуждена пока что врать Илье. Отчасти — но даже это убивает.

Когда сижу в коридоре, ожидая своей очереди, пытаюсь представить, что стану делать, если сейчас мне скажут, что у нас с Ильёй действительно будет малыш. Наверное, первым делом нужно будет сказать ему. Или нет? Могу же я взять несколько дней на то, чтобы смириться с этой мыслью? Это всё так неожиданно, среди череды тех событий, которые принято называть «чёрной полосой». А ребёнок… Это как яркая радуга, которая способна затмить все мрачные краски.

Меня вызывают в кабинет, и через двадцать минут я сижу напротив врача, ошеломлённая донельзя. Одно дело предполагать и совсем иное — получить прямое тому подтверждение. У меня действительно будет ребёнок.

Пока машинально отвечаю на вопросы, которые задаёт гинеколог, понимаю, что она то ли напряжена, то ли что-то недоговаривает. И наверное, осознаю, о чём именно пойдёт речь.

— Значит, ребёнок не ваш.

— Настя?

— Да.

— Нет. Рожала её не я.

— И это первая беременность.

— Первая.

Как будто мы не говорили об этом три минуты назад!

— Вы же знаете, что в вашем возрасте первая беременность не так безопасна, как в двадцать-двадцать пять?

— Знаю.

— Риски очень большие. Вам нужно это понимать тоже.

Да что, чёрт побери, она от меня хочет? Что желает услышать?

— Но есть же всякие обследования? Тесты?

— Они не дают стопроцентной гарантии.

— Вы предлагаете аборт?

— Нет. Я просто хочу, чтобы вы понимали всю степень риска.

— Я понимаю. Дайте мне все направления, какие нужно.

Сама удивляюсь той жёсткости, которая неожиданно звучит в моём голосе. Хорошо ещё хоть про аварию не рассказала, иначе бы точно не избежать пространной лекции на тему вреда беременности в сорок лет и попадания в переделки с бывшим мужем. И пока стану сдавать анализы, наверное, стоит присмотреть себе другую клинику, которая займётся мной и малышом. И пройти обследования, которые покажут, что с ребёнком всё в порядке, а иначе и быть не может, потому что я знаю, что с нами всё хорошо.

— Сначала анализы, их много. Потом на УЗИ отправлю. Будем контролировать всё с самого начала, — вздыхает врач, и я окончательно мысленно отправляю её куда подальше с её взглядами на поздние роды. Дело остаётся за малым — всё рассказать Илье. И понять, что именно он думает о том, что скоро снова станет отцом.

— Систер, слушай, ну я прям чуть в штаны вчера не наделала, когда мне Илья позвонил, — сокрушается Тамара, к которой я приезжаю сразу после похода к врачу. Это маленькая пауза, выдох перед тем, как я расскажу всё Илье и услышу свой приговор.

— Ты прям как Илья. Он то же самое сказал, только другими словами.

— Персидский гондон просто. Вот реально, встретила бы, убила.

Тома ставит передо мной чашку чая, из которой тут же жадно делаю глоток. Снова возвращаются мысли о Вадиме. Новости о будущем ребёнке отвлекли ото всего, но сейчас снова чувствую, что потребность узнать, как там Персидский, и успокоиться на этом выходит на первый план.

— Ты о нём ничего не знаешь? — уточняю на всякий случай у Тамары, и она округляет глаза.

— Откуда? И что не так?

— Да он вроде как «пока был жив». А как сейчас — не знаю.

— Вот это дела.

Даже Тамара выглядит ошарашенной.

— Угу. А ещё явно сейчас начнутся всякие разбирательства по этому поводу, а мне сейчас совсем нельзя волноваться.

— Та-а-ак…

— Я беременна, Том.

Закрываю лицо ладонями, когда вижу, как глаза сестры расширяются донельзя. Но она быстро берёт себя в руки, потому что слышу следом:

— Ну, не то, чтобы я сильно удивлена, — произносит приглушённым голосом и добавляет: — Так. Мне нужно выпить.

И уходит за вином, которое стоит у неё в шкафчике. А мне становится так легко и хорошо. Всё потому, что Тома озвучила главное — она не удивлена. И я, наверное, тоже. Это первая реакция такая — сбивающая с ног. Сейчас же, когда думаю о том, что произошло, понимаю, что всё закономерно. Теперь бы понять только, чем мне грозят последствия аварии, а с остальным я разберусь.

— Итак. Ты беременна, выпить не предлагаю. Илья в курсе? Не отвечай. Вижу, что нет. И почему, спрашивается?

— Я не знаю, как он отреагирует.

— Прекрасно. И не узнаешь, пока не расскажешь. Персидский может на тот свет отправиться, что не так уж и плохо, — пожимает она плечами и выпивает сразу половину налитого в простую чайную кружку вина. — С квартирой проблема решена будет. Кстати, как там Майя?

— Тамар, ну ей-богу, ты так спрашиваешь, будто я в курсе.

— Хм… А надо быть в курсе. Теперь у тебя ребёнок будет, если с Илюхой не срастётся, тебе бы надо о жилье своём подумать.

И ведь не поспоришь со здравомыслием Тамары. Она права — в этой части, по крайней мере. Только я совсем не хочу верить в это «с Илюхой не срастётся». Даже представлять не собираюсь, что мы с ним расстанемся. И дело вовсе не в ребёнке, вернее, не только в нём.

— Том, вот правда… это последнее, о чём у меня сейчас мысли. И о том, что Вадим может умереть… Боже, ты реально видишь в этом освобождение?

— Ну, реально или нереально — это одному богу известно. Но честно скажу. После того, что эта скотина вытворила, если сдохнет — проблемой меньше.

— Тамара…

Качаю головой, потому что даже слова все растерялись. Нет, я прекрасно понимаю, что именно имеет ввиду сестра. Только за то, что сделал, Вадим уже расплатился, когда оказался между жизнью и смертью.

— Знаешь, что нам нужно провернуть прямо сейчас? — внезапно спрашивает Тома, допивая вино. — Поехали прокатимся к тебе.

— Куда?

— В твою квартиру. Одно дело когда там Персидский был и гоголем ходил и совсем другое — когда он на больничной койке. Неизвестно, что там Майя без него вытворит. Так что лучше показаться.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. В крайнем случае посидишь внизу, я поднимусь, покажусь этой мымре. Всё, решено.

Она поднимается с диванчика, хватает сумочку и командует:

— Поехали. И ясно-понятно, что поведёшь ты.

И я согласна с Тамарой. Теперь, когда у меня будет ребёнок, мне нужно подумать о том, чтобы обеспечить его, так что навестить квартиру, которую по полному праву до сих пор считаю своей, будет совсем нелишним.

Пока едем, успеваем обсудить миллион разных вещей. В основном, правда, болтает Тамара, при том, умудряясь переключаться между абсолютно полярными темами. Например, не успеваю справедливо одёрнуть её, когда она начинает разглагольствовать о нашей с Ильёй свадьбе. И хоть умом понимаю, что ничего может и не сбыться — от картинок, мелькающих перед глазами, становится хорошо на душе.

— Он пока ничего не знает, Том, я же сказала.

— Я в курсе. Но ведь узнает.

— Да, уже сегодня.

Тяжело вздыхаю, паркуясь в до боли знакомом дворе. В окне гостиной, несмотря на солнечный день, горит свет. И это заставляет сердце пуститься в галоп. Значит, Майя точно дома.

— Я с тобой пойду, — говорю решительно, когда Тамара берётся за ручку дверцы, чтобы выйти из машины. И сестра смотрит в ответ встревоженно.

— Уверена?

— Абсолютно.

Когда поднимаемся на этаж, меня охватывает странное предчувствие — смесь страха и азарта. Права была Тома, решив ехать прямо сейчас в эту квартиру. Вроде бы успокаиваюсь, но адреналин бурлит в крови. Мне бы сейчас дома сидеть, где хорошо и уютно. И главное — спокойно. А то все эти происшествия ничего полезного для малыша не привносят.

Когда вставляю ключ в дверь, понимаю, что замок открыт. Осторожно заглядываю внутрь, и видимо, Тома понимает по моему лицу всё, что чувствую, потому что быстро отстраняет и входит в прихожую сама.

— Так, мать вашу! Что тут вообще происходит?

А мне становится смешно. Приступ нервного веселья понуждает меня неуместно хохотнуть. Докатилась, мать, к сорока годам до того, что мою собственную квартиру пытается обворовать любовница мужа, пока последний едва ли не концы богу отдаёт.

Двое грузчиков, или слесарей — один чёрт — как по команде оборачиваются на зычный голос Тамары, при этом у обоих делается такой ошарашенно-обиженный вид, что мне в пору отпустить себя и начать истерично смеяться от души. Майя же, которая стоит чуть поодаль и ждёт, пока один из грузчиков взломает дверь в мою комнату фомкой, пятится назад.

— Так, друзья мои, — как можно спокойнее говорю, впадая в состояние, близкое к нирване. Наверное, виной всему гормоны, не иначе. — Видимо, вот эта милая женщина немного ошиблась, когда позвала вас сюда, чтобы вламываться в комнату, которая ей не принадлежит. Покиньте, пожалуйста, жильё. И как понимаю, вы хотите помочь этой даме съехать?

Я бросаю вопросительный взгляд на коробки, которые составлены в одном из углов прихожей, и мужчины озадаченно чешут в затылке, соображая, что не всё так просто с этим переездом, как могло показаться сразу. Майя же молчит, потому продолжать беседу приходится мне.

— Это уносить можно? — уточняет грузчик, и я киваю.

— Нужно.

Мужчины выходят, а мы остаёмся втроём. Майя, по-видимому, чтобы посторожить свои вещи. Ну а мы с Томой, чтобы проверить, что успело случиться с моим домом. Теперь уже бывшим. Вижу, как Тамара едва сдерживается. Кажется, дай ей волю — успеет за те десять минут, что грузчики внизу, снять с Майи скальп.

— Значит, съезжаете? — зачем-то уточняю я о том, что и без того очевидно.

Сначала любовница мужа молчит, поджав губы, но потом её прорывает.

— Я одна съезжаю. Вадим остаётся здесь, — цедит она с яростной злостью.

А вот это очень интересные новости. И меня они удивляют, если не сказать больше.

— В каком смысле остаётся?

— Ну, это его жильё, он будет здесь жить.

Она зла. Даже не столько зла, сколько озлоблена. Так и вижу, какие ядовитые мысли бродят в её голове. И взгляд — такой острый, будто порезать им хочет.

— Это конечно, не моё дело… Ты его бросаешь, что ли?

По тому, как смотрит на меня сестра, явственно читаю: «Да хватит уже разговаривать с этой кикиморой». И я бы рада, да только мне нужно понимать, что именно меня ждёт рядом с Вадимом в этой квартире. Он снова захочет поиграть в семью? Или притащит сюда новую Майю, от которой я снова сбегу, нарываясь на очередные неприятности?

— Я от него ухожу. Кому он теперь нужен, после того, что ты с ним сделала? Он же теперь калека на всю жизнь, вот и возись с ним сама.

Это тоже ошарашивает, и теперь уже я начинаю закипать, хотя вроде мысленно уговариваю себя сдерживаться.

— Я сделала? Наверное, сама себя наручниками приковала и приставать в дороге начала.

Она поджимает губы и отворачивается. С Майей всё понятно. Ей нужна была квартира, но жить с инвалидом ради квадратных метров, которые станут принадлежать им обоим бог весть когда, она не собирается.

Вижу, что Тома всё же готова высказаться, но качаю головой, давая понять, чтобы сестра молчала. Что толку рассказывать Майе о том, что ясно и так? Я просто надеюсь, что она сейчас уедет, и я больше никогда её не увижу. Хотя, у нас впереди новое судебное заседание, на котором Майя вполне может появиться.

Вскоре возвращаются грузчики, забирают последние коробки и Майю впридачу, и я с облегчением вздыхаю, когда за ними закрывается дверь.

— Нет, ну какая же сука! Ты подумай! Просто гадина! Дрянь! Может, в ментовку напишем заяву? Что она тебя обнесла? — кипятится Тамара, пока я тяжело опускаюсь на стул.

— Нет, Том. Не хочу этого всего.

— Не хочет она. Эта сволочь чуть тебя не обворовала! Если бы мы не приехали вовремя, взломала бы дверь в спальню и…

— И брать там особо нечего.

— Всё равно такое не прощают, — упорствует сестра.

— Том, ну… Я вправду устала и не хочу всего этого.

— Хорошо, извини. Просто эта гадина меня выбесила. Ты даже не представляешь, как!

— Ну теперь её больше нет. И не будет. Уверена, она уже не вернётся.

— И я уверена. Но замки смени!

Слабо улыбаюсь сестре. Она — молодец. Уже продумала, что и как нужно сделать. А вот я себя чувствую раскисшей. И спать так хочется, хотя прямо здесь ложись и отключайся. Только ощущение внутри разливается. Нехорошее. Это больше не мой дом. Даже если он вроде как отвоёван у любовницы бывшего мужа. Это всё равно уже не моя крепость, которую выстраивала своими руками. Значит, самым верным будет от неё избавиться, чтобы начать новую жизнь.

В нашу с Ильёй и Настей квартиру вхожу с замиранием сердца. Тишина. Только слышен стук стрелок на часах, а может это моё сердце, что так неистово бьётся в груди.

Потом из детской доносятся нетерпеливые слова, подгоняющие Илью коротким: «Ну! Складывай уже!». Значит, собирают вместе паззлы, а Насте как всегда не терпится увидеть всю картинку целиком. И так и вижу, как Илья в этот момент хмурит брови, но ничего не отвечает, только начинает усиленнее составлять всё воедино.

Он прекрасный отец и — я уверена — будет таковым и для нашего общего ребёнка. Сейчас, когда прислушиваюсь к доносящимся из комнаты Насти звукам, все сомнения исчезают. Когда разуваюсь, мою руки, обнаруживая своё присутствие, а после — присоединяюсь к Илье и Насте, просто сажусь на полу чуть поодаль, чтобы понаблюдать за теми людьми, что стали для меня важнее всего на свете. Они наконец доделывают то, чем были увлечены всё это время, и стоит им вскинуть на меня глаза, выпаливаю, не в силах больше ждать.

— А у нас скоро ещё ребёнок будет.

Илья выглядит ошарашенным. Смотрит на меня так, что я ничего не могу понять по его взгляду. Настя тоже недоумевает, после чего, видимо, решив, что молчание — хороший знак — вскидывает руки вверх и кричит:

— Ура-а! — И добавляет то, от чего Илья взрывается смехом: — А когда ты к нам его привезёшь?

Мы рассказываем Насте вдвоём, что значит «у нас скоро будет ребёнок». Никогда не думала, что слова о таком радостном известии стоит настолько тщательно взвешивать. Но малышке всего пять, она потеряла маму, когда была совсем крохой, и сейчас стоит приложить все усилия, чтобы Настя ни на мгновение не почувствовала себя ненужной.

Я пытаюсь поймать взгляд Ильи, но он почти всегда отводит глаза, что рождает внутри сомнения. Так ли он рад этому малышу, как я?

— Надо будет купить братику ещё одну свинку, — решает Настя, которая почему-то уверена, что появится именно мальчик. И когда отходит смотреть мультик с самым невозмутимым видом, Илья уводит меня из её комнаты в кухню. А там сжимает в объятиях — так сильно, едва ли не до хруста костей. И я уже снова готова реветь — на этот раз от облегчения.

— Я уже думала, ты скажешь, что он тебе не нужен, — всхлипываю я, уговаривая себя, что плакать мне точно нельзя. Но никак не получается совладать с эмоциями.

— Глупая моя. Глупая. Я до усра… в общем, охренеть как счастлив.

Он гладит меня по волосам, целует в висок, в макушку, после чего отстраняется и спрашивает сурово:

— Ты ведь пока документы на развод не получила?

— Неа. Но скоро получу.

— Хорошо.

— А что такое?

— А ты о Персидском ничего не слышала?

Закусываю нижнюю губу. Рассказать ему прямо сейчас, что виделась с Майей, или же не портить всё обсуждением Вадима и его любовницы? Всё равно уже зашёл разговор о том, что совсем не относится к будущему ребёнку, так что выбирать не приходится.

— Мы с Томой ко мне заезжали, там Майя была…

Я кратко рассказываю Илье о нашей «прекрасной» встрече, и всё это время не смотрю на него, делая вид, что увлечена детскими чашками, которые расставляю на столе в виде разных геометрических фигур.

— Понятно. Не зря я уже понял, что вы с Тамарой решаете всё сами, — бурчит в ответ Илья, но по голосу слышно, что не сердится, а это главное.

— Ну уж нет. Просто решили проверить, как там моё жильё. Я думаю его продать, кстати.

— Хм. А вот с этим тебе бы подождать. Вадим сейчас плох совсем. Врачи никаких прогнозов не дают. Только инвалидность обещают. Так что…

— Так — что?

— Заселится Персидский в свою квартиру, потом его один чёрт оттуда не выселишь. Не то, чтобы это проблема какая-то. Тебе есть, где жить. Но доли может за бесценок придётся Вадиму продать. Или контору искать, которые их выкупят. Тоже недорого.

— Тебя это волнует?

— Меня? — В его голосе сквозит такое искреннее удивление, что мне становится не по себе. Потому приходится поспешно добавить, чтобы не подумал лишнего:

— Просто мне на это плевать. Стало. Что выручу, то и ладно. Найдём, куда деньги применить так, чтобы наш семейный капитал только разросся.

— Наш? Семейный? — с улыбкой уточняет он, и я вскидываю глаза на Илью.

— Да. А ты против на мне жениться? — отвечаю вопросом на вопрос, поджимая губы, чтобы не рассмеяться.

— Ты делаешь мне предложение?

— Жду, когда ты сделаешь его мне.

И откуда вдруг во мне берётся вся эта смелость? Наверное, просто чувствую, что с этим мужчиной иначе быть не может.

— Вот сначала с Персидским разведись, а потом поговорим, — мрачно произносит Илья, но от этих слов хочется снова улыбаться, будто я девчонка двадцати лет.

— Сурово, — киваю я, следя за тем, как он выходит из кухни.

— А ты думала — в сказку попала? — уточняет, обернувшись ко мне и когда подмигивает, качаю головой, едва сдерживая ещё одну улыбку.

Всё же мне достался лучший из мужчин. И я уже не отпущу его никуда и никогда.