***

Второе заседание проходит в относительно спокойном ключе. Причиной тому — отсутствие в зале суда Персидского. Перед тем как приехать сюда, много раз прокручивала в голове, что почувствую и как стану себя вести, когда снова встречусь с Вадимом. Кроме отвращения, которое теперь порождал внутри меня бывший муж, не испытывала по отношению к нему ничего. И ощущала совершенно полярные желания — от того, чтобы устроить ему «весёлую» жизнь, до потребности отказаться ото всего. Это было трусливое и недостойное чувство, но оно появлялось внутри, и я ничего не могла с ним поделать.

Всё встало на места, когда увидела надменное лицо Майи. Эта женщина не только увела у меня мужа, чему, по правде говоря, теперь я была только рада, но и выжила меня из моей квартиры, при этом на заседании вела себя так, словно бы именно я являлась тем звеном, от которого всем нужно было избавиться, чтобы наконец жить спокойно. И даже судья входила в это самое число. Майя так и заявила, не прямо конечно, но более чем понятно, что если бы я сразу пошла на все условия Персидского, им бы не пришлось терять время — ни своё, ни судьи.

— Она меня просто вывела из себя, — цежу я, когда мы с Евгением и Тамарой выходим на улицу.

— О, да, детка. И не тебя одну, — кивает сестра.

— На это и расчёт, — пожимает плечами Евгений. — Устроить небольшой спектакль, в котором вы невольно станете играть главную роль. И настроить судью против.

— Зачем? Они же всё равно не получат больше чем полагается.

— Зато могут получить это гораздо быстрее.

Это тоже злит, и когда Евгений отправляется домой, предварительно договорившись с нами о встрече перед следующим заседанием, я поворачиваюсь к Томе.

— Я решилась. Если ты до сих пор за идею заселить ко мне в комнату тех, кто превратит жизнь Вадима и Майи в ад, то у тебя полностью развязаны руки.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Я усаживаюсь в машину со стороны пассажира, Тома — за руль, смотрит прямо перед собой, как будто подбирает слова и не знает, стоит ли говорить то, что у неё на уме.

— Это же твоя квартира, Кать. Я бы сдохла, если бы была вынуждена такое провернуть.

— Она уже не моя. Когда Майю там увидела, как отрезало. Я бы вообще отказалась от неё, но…

— Об этом не может быть и речи. С какого, прости, рожна ты должна это делать?

— Вот и я так думаю. — Тяжело вздыхаю, смотрю невидящим взглядом на дорогу перед собой, когда выезжаем на проспект. Тома права — я бы и сама «сдохла» от того, что мне предстоит, но это было в другой жизни. Где у меня болело сердце от того, что сделал со мной и нашим домом муж. А сейчас всё иначе.

— Так ты поможешь? — уточняю, крепче вцепляясь в сумочку, лежащую на коленях. И Тома мгновенно откликается:

— О! В этом можешь даже не сомневаться…

Ещё одно испытание ждёт меня ранним вечером того же дня, едва мы с Настей успеваем проводить Илью по делам. Малышка заявляет, что собирается готовить вместе со мной лазанью на ужин, и мы принимаемся за неё, но не проходит и двадцати минут, как раздаётся звонок в дверь.

Первое желание не открывать непрошеным гостям исчезает, когда вижу по ту сторону тёщу Ильи. Я не раз прокручивала в голове мысли о том, что может она чувствовать в этой ситуации, и пришла к выводу, что я на её месте ощущала бы… страх и непонимание. Страх того, что у меня больше не будет в жизни той связи с дочерью, которая сосредоточилась в крохотном человеке, которого она успела произвести на свет. И наверное, в моих силах было сделать так, чтобы Мария Дмитриевна не чувствовала себя так, будто у неё пытаются отнять внучку.

— Добрый вечер, — здороваюсь, когда всё же открываю дверь. Рядом со мной тут же появляется перепачканная в муке Настя. — А Ильи нет. Он уехал вот недавно.

— Здравствуйте, — откликается женщина за порогом и переминается с ноги на ногу, словно не решается сделать следующий шаг. — А я к вам.

— Тогда проходите.

Отступаю в сторону, переглядываюсь с Настёной, и маленькая словно понимает всё. Начинает тараторить обо всякой малышковой ерунде. О свинках, куклах, книжках. И о том, как мы сделали мороженое сами. Помогает бабушке переобуться, ведёт мыть руки. И я делаю вдох, будто мне нужна эта краткая передышка. Кажется, Мария Дмитриевна пришла не для того, чтобы объявлять мне войну, а значит, разберёмся.

В духовке готовится лазанья, Настя — смотрит мультики в детской, а мы с матерью Тани сидим в кухне и пьём бог весть какую чашку чая. Наш разговор, поначалу осторожный, когда обе вынуждены подбирать не только слова, но целые фразы, постепенно становится всё более открытым. Мария Дмитриевна рассказывает о Насте, о том времени, когда она была совсем крошкой. Сначала сбивчиво, будто торопится уложить много всего в слишком крохотный отрезок времени, затем — более спокойно и размеренно.

— Танечка очень любила Илью… Я даже не знаю, что это за любовь была. Она за ним и в огонь, и в воду готова была. Но так нельзя.

Она качает головой, поджимает губы, прячет горечь за глотком подостывшего чая.

— Нельзя так растворяться. Наверное, это её и сгубило. О себе думать не могла, даже когда заболела.

Я слушаю не перебивая. Это та часть жизни Ильи, о которой мы с ним почти не говорили. Или же в беседах была Таня-мама-Насти, но никак не Таня-жена-Ильи.

— А вы другая совсем. Хотя и похожи немного на Танечку. И Настенька вас признала сразу, а я… Вы не подумайте только, что со зла, страшно мне просто стало, что теперь всё. Будет у внучки другая мама, а бабушка и не нужна.

— Мама — это мама. А бабушка — это бабушка. Знаете, у меня с матерью отношения не очень сложились, зато с бабушкой мы были очень дружны. Жаль, её не стало, когда я была ещё подростком. Но несмотря на это я знаю, что такое быть с бабушкой, это же совершенно иной мир. И Насте очень нужно быть рядом с вами тоже.

— Вы действительно так считаете?

На лице Марии Дмитриевны написано удивление, неверие и надежда. Словно вдруг она пришла к тому, что ей было нужно для того, чтобы спокойно жить дальше.

— Конечно. Вы её бабушка — и это неизменно.

— А я всё боялась её лишний раз из дому забрать. Казалось, что она нуждается в том, чтобы быть только с папой.

— Это не так. Настя очень коммуникабельная, вы же знаете. И бабушек ей никто и ничто никогда не заменит.

— Спасибо вам.

Она теребит край скатерти и смотрит в чашку, словно не знает, что ещё прибавить к тому, что уже сказано. И улыбается едва приметно. А я чувствую такое облегчение, будто у меня с плеч упала огромная гора. И в этот момент кажется, что всё постепенно начинает налаживаться. И так хочется верить в это.

— Да ты просто святая! — восхищается Илья после того, как полушёпотом торопливо рассказываю ему о визите Марии Дмитриевны.

— Глупый ты. Никакой святости тут нет и в помине.

— Да?

Он тянет меня за руку к себе так что я почти падаю ему на грудь, в которую и упираюсь ладонями.

— Да. Никакой святости.

— Тогда это меня точно устраивает на все сто.

— Илья… Ну подожди же. Я с тобой впечатлениями делюсь ведь.

— А я просто тебя хочу. Соскучился.

— И я по тебе. Знаешь, мы даже с ней телефонами обменялись.

— У-у-у. Теперь будете мыть мне кости.

— Точно глупый. Она к тебе очень хорошо относится.

— И я к ней. Но на расстоянии.

— Ну и ради бога. Ты на расстоянии, а Насте надо быть с бабушками почаще. Ну или с бабушкой.

— Да кто же против?

Илья отстраняется и смотрит на меня серьёзно. В этот момент чувствую себя неуютно, будто лезу со своим уставом в чужой монастырь. Впрочем, быстро прогоняю это ощущение прочь, потому что ему не место в моей жизни. И Илья, и Настя — настолько мои, насколько никто и никогда не был таковым. И я имею полное право на своё мнение относительно того, что с ними происходит.

— Я не против, Кать. И никогда против не был.

— Это здорово.

— Здорово, да. А теперь иди сюда. — Он снова роняет меня на себя и начинает целовать, перемежая поцелуи словами: — Сейчас я тебя хочу, а завтра хоть целый день созванивайтесь с Марьей Дмитриевной. Мне всё равно на работу.

Не успеваю ответить, когда становится наплевать на всё, кроме того, что со мной делают руки и губы Ильи. Хотя, уже завтра у меня действительно появится повод срочно звонить его тёще. И он будет самым неожиданным и весьма неприятным.

Впрочем, когда я рядом с Ильёй, мне совершенно не хочется думать ни о чём. И даже если бы знала о том, что случится уже через несколько часов, всё равно вряд ли бы смогла сосредоточиться на чём-либо, помимо мужчины, которого я имею полное право и все основания называть своим.

***

С самого утра меня трясёт. Это какое-то совершенно непередаваемое ощущение, которого не испытывала ни разу в жизни. Даже не страх, а чувство, словно невидимая рука перекрыла мне кислород. Я расхаживаю по квартире туда и обратно, перекладываю с места на место вещи, некоторые верчу в руках, даже не видя, что именно взяла.

А всему виной — звонок Томы, которая сообщила мне, что уже сегодня найдутся новые «жители» в мою комнату. И она едет прямо сейчас собрать то, что осталось из моих вещей, чтобы к обеду начать показывать квартиру.

«Прямо руки чешутся увидеть какой-нибудь цыганский табор. Нет, ты не подумай, не у тебя в квартире. А рядом с этими голубками», — вспомнились слова Тамары.

А я и не могла об этом думать. Просто не было сил ни на что. Достаточно и того, что меня колотило в ознобе так, что не могла этого скрыть.

Настя ещё спала, а Илья снова уехал к Самойловым, получив заверения от меня, что мы прекрасно справимся и без него. Он планировал задержаться по делу до позднего вечера, и это было даже к лучшему. Ещё не хватало, чтобы из-за проблем, которые его по сути не касались, он возился со мной и моими делами.

— Ма-ам! — позвала Настя, и я встрепенулась, выходя из состояния, в котором пребывала. — Ма-ам! Ты дома?

Маленькая моя… До сих пор — миллион переживаний о том, что я куда-то пропаду. Или что она снова останется одна. И хоть Настя их не показывает, я так часто замечаю этот тщательно скрываемый страх.

Быстро захожу к дочке, подхватываю её на руки без слов. И она молча прижимается ко мне. Такая маленькая, ласковая. Настоящая и вся моя. Способная одним своим присутствием хоть ненадолго прогнать все страхи.

— Слушай… ну без конфликтов не обошлось, — говорит мне Тамара, садясь напротив в кухне. Настя убежала готовиться к прогулке, которую мы назначили на вечер, а сестра — заехала обменяться впечатлениями.

— Даже боюсь спрашивать, что именно случилось.

Перед глазами стоит картина того, как Персидский выгоняет из квартиры агента по недвижимости, Тамару и тех, кто приехал снять комнату.

— Ну, орал муженёк твой бывший. Как потерпевший. Сначала Майя одна была, когда мы приехали только, она метнулась, давай Вадиму названивать. Ну а через полчаса уже этот хрен моржовый на пороге нарисовался.

Тома отпивает чай, и хотя вроде бы говорит о вещах серьёзных, я вижу, как подрагивают её губы, будто пытается сдержать смех. И мне тоже, совершенно неуместно для сложившейся ситуации, хочется хохотать. Так и представляю тот переполох, что учинился в некогда спокойной квартире. И несчастную Ларису Иосифовну из квартиры напротив, которой вечно надо сунуть нос во всё, что происходит на площадке. Она от драки-то наверное, ещё не отошла.

— И чем закончилось?

— А пока ничем. Жильцам новым всё понравилось. О Персидском они были предупреждены. По деньгам договорились так, что отдадут когда будут въезжать. Рашид Вадима перед уходом заверил, что они обязательно подружатся. Ты бы видела морду лица Персидского.

Тамара не выдерживает — запрокидывает голову и начинает хохотать, и я присоединяюсь к ней. Смеёмся весело, долго, едва ли не до нервной икоты. Так что даже Настя прибегает, смотрит на обеих как на умалишённых, но, потеряв интерес, возвращается обратно, чтобы одеть поросёнка на прогулку.

— Ой, Том. Предчувствие у меня дурное. Что не закончится оно всё вот так, — вздыхаю, озвучивая то, что бьётся вспышкой где-то на подкорке.

— Ну конечно, не закончится так. Об этом даже думать не стоит. Я и не предполагала, что Вадим успокоится, когда с ним рядом будет семейство такое жить.

— А если замки сменит?

— И сменит. И будет свинью подкладывать регулярно. Ну а что поделать? Станем сражаться за твоё законное.

— Выдержать бы.

— Так ты не парься, и всё пусть своим чередом идёт. Есть проблема — решаем. А нет её — так смысл рефлексировать на ровном месте?

Не устаю поражаться этой особенности Тамары. Из нас двоих именно она наиболее практична, предпочитает жить сегодняшним днём, но при этом прикидывает в уме возможные варианты. И называет их «ёжик отрицательных событий». А я — с одной стороны готова за себя повоевать. С другой… Мне так нужно просто отдохнуть. От мыслей, действий, необходимости что-то решать.

— Ладно. Я поеду, надо будет ванну что ли принять, а то после встречи с Персидским помыться хочется.

Сестра поднимается из-за стола, потягивается, как довольная кошка. В этом всём она — в своей стихии, и я очень рада, что у меня есть Тамара, без неё я бы вряд ли на всё это решилась.

— Вообще не пойму, как мы с ним раньше за одним столом сидели или за покупками вместе выбирались. Это же ужас ужасный.

— Ну он таким не был.

— Он был таким всегда. Ты просто делала его лучше. Не верю я, что такая гниль может в человеке вдруг из ниоткуда появиться. Ладно… — Она обувается, забирает сумку и чмокает меня в щёку. Выбежавшую Настю гладит по волосам: — Хватит уже об этом. Созвонимся вечерком.

На улице светло. Ранний вечер полон тепла, золотистого солнца и лёгкого ветерка. На детской площадке настоящее столпотворение. Мамы, папы, бабушки и дедушки кто где — возле песочницы, у качелей, на лавочках вокруг. А дети бегают туда-сюда, пищат, верещат от восторга, смеются. И мне так хорошо просто сидеть, приглядывая за Настей, слушать как старушка рядом рассказывает про то, как у внука начали выпадать молочные зубы. Это так… круто. Просто погружаться вот в это всё, такое далёкое от меня каких-то несколько недель назад.

— А у вашей доченьки ещё не начали меняться? — с неподдельным интересом уточняет бабулька. И я качаю головой.

— Нет ещё. Нам только пять исполнилось.

— Ну, уже скоро совсем. У Гришеньки в пять лет и три месяца начали.

— Значит, будем ждать.

Поднимаюсь со скамейки, заканчивая тем самым наш разговор, и в этот момент впервые предательски колет сердце. Потому что Насти на горке, где она была каких-то три минуты назад, нет… Три минуты! Крохотных три минуты!

— Настя! — зову, слыша, как пробивается наружу тревога. — Настя!

Никогда не чувствовала настолько острого страха, как сейчас. Липкого, одновременно жгучего, и перекрывающего кислород.

— Настя!

Я бегаю вокруг проклятой горки, возвышающейся надо мной. Здесь куча каких-то домиков, канатов, лесенок. Всё такое огромное, давящее сверху, расплывающееся перед глазами. На меня уже смотрят родители и бабушки с дедушками. Кто-то с укоризной, кто-то с сочувствием, а кто-то улыбаясь. Их вижу тоже размытыми, а мыслей в голове никаких — только пульсация от ужаса.

— Настя!

Что делают в таких случаях? Вызывают полицию? Бросаются к мамам-папам, чтобы они помогли искать? Звонят родным?

Выхватываю телефон, и пытаюсь невпопад набрать номер Ильи, но когда вижу Настю, что идёт в сторону подъезда, сердце переворачивается от облегчения. А следом начинает колотиться ещё сильнее, потому что её держит за руку… Персидский.

Никогда не бегала с такой скоростью, с которой мчусь к ним. Запинаясь, едва не падая. И когда оказываюсь рядом, выдыхаю:

— Настя!

Она оборачивается, сначала удивляется, потом — улыбается. И совершенно спокойно произносит:

— Мама, а дядя Вадим сказал, что ты уже дома и ждёшь нас.

Хочется схватить её, встряхнуть, закричать, чтобы никогда так больше не делала. Не уходила с чужими. Неужели Илья её этому не научил? Но ей всего пять. Пять! И я должна была быть рядом с ней как приклеенная.

Я тащу её к себе за руку, и Персидский отпускает Настину ладошку. А потом делает то, чего не ожидаю — впихивает меня в подъезд, когда дверь открывается, выпуская мальчика лет двенадцати с собакой.

— Вадим, перестань! — шиплю, испытывая такой ужас, что от него по спине бежит ледяной холод. — Хватит!

Он продолжает подталкивать меня вперёд, и я инстинктивно шагаю, волоча за собой Настю. Я снова — словно бы в душной клетке, где нет возможности сделать полноценный вдох. Пытаюсь на ходу набрать номер Ильи, но Вадим ловко выуживает из пальцев телефон.

— Что тебе нужно? — выдыхаю, разворачиваясь возле лифта и пряча Настю за спину. Отчётливо понимаю, что беззащитна перед ним. Кричать? Малышка испугается, а шансов на то, что нам кто-то поможет, почти нет.

— Мамочка?

Она уже боится. Слышу это по дрожи в голосе. И теперь к страху примешивается такая злость, что кажется, готова убить любого, кто захочет причинить ей вред.

— Что тебе нужно? — повторяю с нажимом, глядя в лицо ухмыляющегося Вадима.

— Покатаемся втроём? Или вдвоём? Выбирай.

— Что значит «покатаемся»?

— Сядем в машину и поедем.

— Куда?

— Поговорить.

— Куда?

— Это не твоё дело. Просто выбирай. Или девчонку с собой или дома посади её.

— Я не могу.

— Что не можешь?

— Настю одну оставить.

— Ничего ей не будет.

— Вадим… пожалуйста… Ради того, что между нами было. Оставь нас в покое.

— Ну уж нет, Персидская. Ты перешла сегодня границы. Теперь никаких просьб. Выбирай.

— Дай мне позвонить Илье.

Он запрокидывает голову и начинает хохотать. И в этом смехе что-то настолько жуткое и потустороннее, что меня передёргивает. Сволочь! Нашёл на кого нападать…

— Ты держишь меня за идиота?

— Нет. Я просто скажу ему, чтобы он приехал, потому что Настя одна.

— Мамочка…

— Нет. Попроси соседку присмотреть.

— А бабушке её позвонить можно? Пожалуйста.

— Можно. Поднимайся по лестнице. У тебя ровно пять минут всё уладить.

Я начинаю едва ли не карабкаться наверх. Сейчас за себя мне не страшно. Страшно, что Вадиму взбредёт в голову что-то ужасное. Настя ловит мой взгляд, и я пытаюсь растянуть губы в ободряющей улыбке. Она крепко прижимает к себе поросёнка одной рукой, а второй — вцепляется в мою руку. Как будто даёт понять, что она со мной.

Возле двери в квартиру застываю, после чего поворачиваюсь к соседской и звоню, надеясь, что мне откроют. И когда на пороге возникает бабулька, быстро впихиваю внутрь Настю.

— Вера Ивановна, приглядите за малышкой. Минут тридцать, хорошо? Её бабушка заберёт.

— Случилось что-то?

— Нет. Мне просто тут… кое-куда съездить нужно.

— Мамочка, ты только вернись ко мне…

Сколько всего внутри от этих слов. Переворачивается, душит слезами, понуждает вывернуться, когда Персидский оттаскивает меня от двери.

— Я скоро, Настюш!

Вадим мчится с лестницы едва ли не бегом, тащит меня волоком за собой. И вот теперь мне становится страшно ещё и за себя.

— Ты с ума сошёл? — снова пытаюсь достучаться до Персидского, который подтаскивает меня к машине. — Отпусти немедленно!

— Не заставляй меня применять ещё больше силы, — цедит он в ответ. — Садись.

— Куда ты меня везёшь?

— Увидишь.

— Ты обещал дать позвонить бабушке Насти.

— Говори, как её зовут, я сам наберу. И скажешь пару слов. Потом положишь трубку. Начнёшь выё*ываться, вырублю.

— Телефон?

— Тебя.

— Я не начну.

— Как её зовут?

— Мария Дмитриевна.

— Хм.

Он усмехается — нехорошо так, словно то, что задумал, принесёт ему всё, на что Вадим рассчитывает, и цена, которую я заплачу, будет высокой. Всё ещё цепко держит меня за предплечье, так, что едва не шиплю от боли. И когда подносит трубку к моему уху, быстро выпаливаю:

— Мария Дмитриевна, бросайте всё, Настя у соседки осталась из триста пятнадцатой. Приезжайте! И позвоните Илье!

Вадим отключает связь, ощеривается в новой «улыбке» и усаживает меня за руль своей машины, к которому пристёгнуты… наручники. Свободный браслет смыкается на моём запястье, и прежде, чем я успею прийти в себя и сообразить, что делать, Персидский садится рядом.

— Поехали, — командует коротко.

— Куда?

— Я покажу дорогу. И без вые*онов. У меня в бардачке комплектом к наручникам много всего весёлого лежит.

Поворачивается ко мне и снова демонстрирует какую-то безумную, дьявольскую улыбку. Из другого мира. После чего повторяет:

— Поехали.

Моё сердце бьётся где-то в висках. Мысли лихорадочно скачут с одной на другую, потому что рядом сидит уже даже не незнакомец, а чудовище, о котором я не знаю ничего. Не знаю, что у него в голове, не знаю, что Персидский хочет и для чего всё это затеял. И узнать не смогу, если только он сам этого не пожелает.

— Куда мне ехать? — спрашиваю дрожащим голосом и ненавижу себя за то, что не смогла спрятать эмоции, владеющие мною в этот момент.

— Пока прямо.

— По проспекту?

— Да, к Кольцу.

— Вадим, я…

— Молчать! Я сейчас не настроен на разговоры.

Достаточно тона, которым он произносит эти слова, чтобы следующая фраза, уже готовая сорваться с губ, так и осталась невысказанной. Я пытаюсь сообразить, что мне делать. Свернуть не туда, сигналить всем подряд? Совершенно не уверена, что это поможет, и что Вадим тогда не вытворит что-нибудь ещё.

Мы едем по проспекту, а между нами молчание — такое тяжёлое, что от него хочется избавиться как можно скорее.

— Это тебя щенок твой научил тому, что провернула? — наконец подаёт голос Вадим, и я автоматически мотаю головой. Теперь страшно ещё и за Илью, потому что напрочь не могу понять, что именно может взбрести в голову Персидскому.

— Нет, это я придумала.

— Да? Оказалось, стоит только с тобой развестись, как ты показала себя настоящей сукой.

Внутри всё вскипает от произнесённых слов, но мне сейчас совсем нельзя поддаваться эмоциям. Да и в принципе нельзя, этим только разозлю Персидского так, что он от меня мокрого места не оставит. А прислушиваться к тому, что скажу, уж точно не станет.

— Куда мы едем, Вадим? — снова предпринимаю бесплодную попытку выспросить хоть что-то.

— Я же сказал — кататься, — рявкает Персидский и делает то, от чего дыхание перехватывает. Толкает в плечо — не сильно, но ощутимо. И достаточно для того, чтобы я больше не дёргалась.

Снова тишина — между нами. А кругом столько звуков — шум мотора, пение птиц, когда останавливаемся на светофоре рядом со сквериком, говор людей и перестук трамвайных колёс. И такое это всё нужное, жизнь, которую боюсь потерять.

— На Кольцо сворачивай и бери направление на Приморское, — командует Вадим, и я покорно кручу руль вправо, чтобы сделать полукруг и ехать в сторону загорода.

Мы вливаемся в поток машин. Он не очень плотный, как всегда бывает на скоростных трассах. Занимаю среднюю полосу, где можно держать скорость в сотню километров. Всё ещё пытаюсь придумать хоть что-то. Затормозить посреди дороги? Это создаст пробку, возможно, быстро приедут сотрудники ДПС. Но есть оборотная сторона медали — пока будем ждать, Персидский точно не станет бездействовать.

Трель моего сотового врывается в мысли, понуждая вздрогнуть. Это наверняка Илья или Тома. Больше, пожалуй, некому. Бросаю быстрый взгляд на Вадима, и по ухмылке на его лице понимаю, кто именно звонит.

— А, Григоренко. А нам сейчас не до тебя, мы с Катюхой ездим по делам.

Он отключает связь до того, как я успеваю сообразить крикнуть хоть что-то. Смеётся зло и отрывисто, и это мгновенно выводит меня из себя.

— Ты скотина, Персидский! — выдыхаю с отвращением. — Ты просто скотина!

Одной рукой так и держу руль, вторую, всё ещё пристёгнутую к нему намертво, начинаю дёргать, от чего машина виляет вправо. Чего совсем не замечает Вадим. Он вдруг делает то, что заставляет испуганно съёжиться, и это выбивает из лёгких воздух — протягивает ко мне ладонь и проводит тыльной стороной по моей щеке. Я уворачиваюсь, машина снова виляет вправо, чудом не зацепив едущую параллельно фуру.

— Не смей меня трогать! — цежу с подступающей к горлу истерикой. — Не смей нико…

— А то что? Твой щенок после этого тебя не будет трахать? Глупости. Он и так уже объедки жрал. Жрал ведь?

Пальцы Вадима скользят по моему бедру, и я дёргаю ногой, что на этот раз понуждает машину снизить скорость.

— Перестань! Слышишь, перестань?! — срываюсь на крик, потому что Персидский тянется ко мне через ручник и коробку передач.

Я в аду… в кромешном — когда перед глазами чёрная пелена от ужаса. Когда не понимаю, что делать дальше. Только брыкаюсь, пытаюсь изо всех сил смотреть за дорогой, что расплывается перед глазами.

— Вадим… не надо, не надо! Не надо!!! — голос уже полон истерики, а когда понимаю, что не справляюсь с управлением и мы летим на разделительный «отбойник», судорожно выкручиваю руль, но ничего не получается. Только глухо вскрикиваю перед ударом, и выключаюсь, стоит машине со всей дури влететь в металлическую конструкцию.

Прихожу в себя быстро. Словно вспышка в голове, и тут же рывком возвращается сознание. Кто-то кричит, я пытаюсь сдёрнуть руку с руля, но ничего не выходит. Чёртовы наручники… Понимаю, что голос женщины в моей голове — это я сама.

Кругом ужас… Кровь на белоснежной подушке безопасности, рядом — Вадим, у которого из груди торчит какая-то штука, вся в алом.

Я дёргаю ручку на дверце, так и не переставая кричать, но ничего не выходит. Я заперта в машине с Персидским, который… О, боже? Он мёртв?

Взгляд падает на телефон, чудом уцелевший и так и зажатый в руке Персидского, и я быстро выхватываю его из пальцев Вадима и набираю номер Ильи.

— Катя, мать вашу! Вы где? — буквально орёт в трубку Илья, и сразу хочется разрыдаться. Мне страшно, так страшно, что сознание затапливает ледяной ужас, и только его голос удерживает его на поверхности.

— Мы разбились… Илья, мы разбились. Тут всё в осколках, я вся в крови.

— Где вы?!

— На Кольцевой. Тут сирены… Вадим, он, кажется, мёртв…

— Твою дивизию! К вам уже кого-то вызвали? Ты цела?

У него в голосе такое отчаяние, что оно передаётся и мне. Примешивается к тому кошмарному ощущению, от которого меня колотит в чёртовой ловушке, где я зажата со всех сторон. И я снова начинаю вопить от ужаса:

— Я не знаю! Я не знаю, цела ли. Я пристёгнута наручниками, мне очень страшно…

— Держись, маленькая, держись, сейчас тебя должны спецы вытащить. Я отключусь, буду звонить им сам.

Не успеваю закричать, чтобы не смел класть чёртов телефон, и чтобы не бросал меня здесь одну. Он просто замолкает, и я снова оказываюсь в вакууме, наполненном мёртвой тишиной и паникой, от которой кружится голова и теряется связь с реальностью.

И когда в покорёженный металл машины начинает вгрызаться какой-то инструмент, похожий на огромные ножницы, меня снова накрывает темнотой.