***

Несмотря на то, что вроде бы жизнь, которая совсем недавно перевернулась кверху тормашками, постепенно приходит в норму, осознаю, насколько в ней всё зыбко до сих пор. И хоть у меня есть оплот в виде Ильи, Насти и Тамары, вокруг ещё так много всего непонятного, в чём мне приходится разбираться, и с чем я имею дело, что это сбивает с толку.

Например, приходится не раз обдумывать возможность съездить в мою квартиру, чтобы взять ещё одну сумку с вещами и кое-что из бумаг. Вроде бы обыденная забота, а она понуждает мысленно прикинуть сразу несколько вариантов, как это можно провернуть.

Первое, о чём думаю, — что сказать Илье? И говорить ли хоть что-то в принципе. Если скажу, он непременно отправится со мной, в этом нет никаких сомнений. И тогда не миновать новой стычки с Вадимом. А если промолчу…

Последнее, чего хочу — лгать ему. Вмешивать в наши отношения неправду. Но и видеть, как они с Персидским вновь бьют друг другу морды… А ведь Вадим не сдержится, и неизвестно, чем всё закончится на этот раз.

Пока глажу платье Насте, в котором она собирается отправиться к бабушке, размышляю, что же с этим делать. Если бы там хранились только футболки или косметика… это можно купить и так. По крайней мере, на ближайшее время. Но мне нужны документы и их уж точно не приобретёшь в магазине.

— Мам, ты грустная, — прижимая к себе поросёнка, обращается ко мне Настя, когда я немного «подвисаю».

— Не грустная. Я просто задумалась.

— О чём?

— Какая ты красивая будешь в этом платье.

И это тоже своего рода ложь, но уж Насте точно не стоит знать о том, что меня занимает в данную минуту.

— Давай я помогу тебе переодеться, а то папа скоро приедет и будет снова на нас ворчать, что мы задерживаемся.

Она хихикает, откладывает поросёнка и покорно поднимает руки вверх, когда стаскиваю с Насти футболку. Даже этот жест вызывает у меня такую щемящую нежность, что она переполняет изнутри. Не представляю, что со мной будет, если вдруг потеряю Илью и Настю. Если их вдруг не станет в моей жизни. И почему вообще допускаю подобные мысли? Даже если решусь и съезжу в квартиру, где живёт мой бывший муж со своим адвокатом, обязательно расскажу об этом Илье.

— Всё. Осторожно умойся и я включу тебе мультик. Посидим и подождём папу.

Странное лихорадочное состояние охватывает меня сразу, едва за Настей и Ильёй закрывается дверь. Их не будет пару часов, а это значит, если и ехать ко мне домой, то прямо сейчас. К тому же, Вадим явно на работе, а Майя… Она не тот человек, которого мне стоит опасаться. Всё худшее, что могла, эта женщина уже сделала.

Стрелки на часах отмеряют десять минут, и я решаюсь — накидываю джинсовую куртку, беру сумку и выхожу из квартиры. До своего дома добираюсь быстро, но трачу несколько минут на то, чтобы собраться с духом и подняться наверх.

Это вдруг начинает так неистово злить, что даже машинально ударяю по рулю, будто он в чём-то передо мной виноват. Так не должно быть. Эти люди не имеют никакого права влиять на мою жизнь подобным образом. Даже если это влияние косвенное.

Когда еду в лифте, возникает настойчивое желание прямо сейчас позвонить Илье, но я с ним борюсь. Всё после. Уже через десять минут, когда выйду с сумкой и нужными бумагами из квартиры, спокойно признаюсь, что ездила за вещами.

Дома тишина. Когда открываю дверь ключом, инстинктивно отмечаю про себя, что замок Вадим и Майя не сменили. Хотя вполне бы могли устроить мне такую пакость. Стаскиваю обувь и быстро прохожу в свою комнату. Здесь всё на местах, как оно и было после того, что я видела в последний раз. Это хоть немного, но успокаивает.

Быстро бросаю в сумку футболки и джинсы, не особо выбирая, какие брать, а какие оставлять. Косметику, парфюм, все документы на всякий случай. Прежде, чем выйти, оглядываюсь в поисках того, что могла забыть. И ощущаю какую-то уродливую эйфорию. У меня получилось! Как будто не хозяйка этой квартиры домой пришла, а какой-то воришка. Впрочем, когда выхожу из комнаты, меня эти мысли волнуют в самую последнюю очередь. Потому что в прихожей обнаруживается…

— Вадим…

Имя мужа выдыхаю с испугом, потому что действительно возникает именно это чувство — страх. Персидский выпивает редко, но метко, потому по его виду могу сразу же понять, если он нетрезв, и сейчас именно такой случай.

— А я-то думал воры забрались, — улыбается он, пока я пытаюсь надеть обувь. Сумку из рук так и не выпускаю, как будто стоит это сделать, как Персидский у меня её отнимет. И надо теперь уже точно признаться себе в том, что моя жизнь в этой квартире была бы невозможной, не будь у меня Ильи и Насти. Потому что в таком напряжении я бы не выдержала и дня.

— Нет, я за вещами заходила.

Делаю шаг к двери, и Персидский выставляет руку, опираясь на косяк, чтобы не дать мне выйти. Его глаза темнеют, а мне нехорошо. Не могу понять, что нужно Вадиму, и это пугает.

— Мне нужно идти, — пытаюсь оттолкнуть его руку, но он делает какое-то неуловимое движение, хватает меня за предплечья и толкает спиной в противоположную стену.

— К щенку своему? А если я тебя не отпущу?

Сколько раз мы вот так же ругались-мирились раньше, когда только начинали жить вместе. С какой-то безумной страстью, когда Персидский цедил слова прямо как сейчас. Я знала до чёрточки, что за этим следует — он всегда набрасывался на меня с жадными поцелуями, едва не рвал на мне одежду, а потом брал. Быстро, жёстко, сминая руками до синяков. И мне это нравилось. А сейчас тошнит… От страха, что не смогу совладать с ним, если он предпримет попытку сделать то же самое.

Вадим впивается в мои губы поцелуем с запахом алкоголя, от которого воротит. Пытается протолкнуть в рот язык, и я смыкаю на нём зубы, понуждая Персидского грязно выругаться.

— Не смей… слышишь? Не смей меня тро… гать…

Между нами завязывается борьба. В мою кровь щедрыми порциями вбрасывается адреналин. Он придаёт сил — нужно только справиться с Персидским и я обязательно смогу сбежать. Готова сейчас на всё. Бросить сумку — самое меньшее, что могу сделать. Я ему и квартиру пообещать готова, только бы отстал.

— Кать… Кать, что мы творим? — внезапно выдыхает Вадим, отстранившись. Он всё ещё сжимает меня руками, не давая высвободиться. Не сразу понимаю, о чём спрашивает, а когда смысл сказанных слов пробивается через пелену ужаса, который окутывает меня, не нахожусь, что ответить.

— Вадик, отпусти меня, пожалуйста.

— Я спрашиваю тебя, что мы творим? Ведь всё разрушили. Семью нашу разрушили. Из квартиры какой-то бордель сделали. Ты с гондоном своим трахаешься мне назло…

Боже, что он несёт? Я что, попала в параллельную реальность? Или Вадим без Майи готов признавать свои ошибки? Ах, нет. Он готов перекладывать их на меня. И это злит, хотя, умом понимаю, что мне лучше молчать.

Он пьян, он вряд ли себя контролирует настолько, насколько бы делал это в любом другом случае.

— Вадик, я прошу тебя, отпусти. Мне нужно ехать.

Голос звучит просяще, но это окончательно срывает все тормоза у Персидского. Он снова набрасывается на меня, целует-кусает губы, причиняя боль. Из последних сил отпихиваю Вадима от себя, но силы слишком неравны.

Наконец удаётся сделать то, во что вкладываю все свои злость и отчаяние — пинаю Персидского в пах коленом, и он сгибается пополам и взвывает. Этих мгновений, когда он ругается, цедя мат вперемежку с эпитетами вроде «сука», хватает на то, чтобы рвануть к выходу из квартиры, схватить по дороге сумку и устремиться прочь.

Несусь по лестнице на безумной скорости, а в голове лишь одна мысль: «Только бы ноги не переломать, иначе Персидский настигнет». И стоит быстро сесть в машину, бросить сумку невпопад на сидение и сорваться с места, как на меня накатывают рыдания. Это — выход того стресса, который я пережила. И мысли о том, что теперь уж точно не вернусь в эту чёртову квартиру. Никогда. Даже если небеса разверзнутся и меня туда погонит огонь из самого ада. Самое время сделать то, о чём мне твердили приятель Тамары и Евгений. И к чёрту всё! И пусть на суде Персидский жалуется сколько влезет, что я играю нечестно. Пусть судья встаёт на его сторону, делает что захочет. С меня хватит. Именно сейчас, когда слёзы застилают глаза, а я вцепляюсь в руль побелевшими пальцами и бросаю взгляды в заднее зеркало, опасаясь, что Вадим может за мной погнаться, я понимаю, что это всё.

Завтра же свяжусь с Томой, которая предлагала мне посодействовать в поиске новых «прекрасных» жильцов. Она пусть этим и занимается, раз у неё руки чешутся сделать жизнь Персидского и Майи невозможной.

«Катя, что мы творим?».

Ну, надо же! Ещё недавно, я бы всё отдала за эти слова, сейчас же когда вспоминаю прикосновения Вадима, меня тошнит.

«Мы всё разрушили…».

Мы разрушили! Мы! Не он со своей чёртовой Майей, а мы с ним.

Сволочь…

***

Не думал, что снова начну бояться. За женщину, которая рядом со мной. Это какое-то совершенно необъяснимое чувство. Неконтролируемое, острое, не подчиняющееся разуму. Понимаю в момент, когда испытываю его, что сам себе не хозяин. Не могу управлять собственными эмоциями. И ощущение — что всё сделал правильно. Если и могла рядом со мной быть другая женщина после смерти Танюхи — только Катя. Никто иной.

Всё то время, что мы рядом, я в какой-то грёбаной эйфории. Словно опять вернулся в мои двадцать, окунулся по самую макушку в потребность любить и быть любимым. Только сейчас есть осознание, что это может быть ненадолго. И совсем неважно, что будет причиной этого «ненадолго». Нужно здесь и сейчас ценить каждый момент.

Даже на расстоянии мы вместе. В редких смс — я просто не привык писать часто и пространно, хотя, мать его, хочется переучиться. В мыслях — постоянно. Когда вижу Катю частью моей семьи. А она так вписалась в представление о том, что значит быть моей, что от этого тоже страшно. И озноб по телу, когда думаю о том, что вернусь домой, где меня ждут.

С работой всё хреново. Но это кажется уже не настолько существенным. Найду себе другое место — это не проблема. А вот доработать по тем делам, которые я взял, хочу. Чтобы перед самим собой совесть чиста была, в первую очередь. Да и вещи в офисе остались, которые нужно забрать.

С утра Катя с Настёной отправились гулять, смотреть мультик и есть мороженое, чем я и решил воспользоваться, чтобы скататься в офис, забрать шмотьё и по возможности обзвонить несколько мест, куда можно будет уйти из фирмы Персидского.

С ним, кстати, так и не удалось переговорить, да и не сказать, что я к этому стремился. Вадим теперь вызывал у меня такие чувства, на которых совсем не хотелось фиксироваться. Хотя, я и понимал, что так или иначе этот этап пройти придётся. И чем раньше, тем лучше.

В офис приезжаю в разгар рабочего дня, а когда слышу из-за двери в кабинет бывшего босса голоса, понимаю, что Персидский на месте и явно не в духе. Мда… я вовремя. Наверное, очередная планёрка, которая кончится совсем скоро, ибо Вадим совершенно не умеет держать себя в руках в таких ситуациях. И точно — не успеваю провести в созерцании того, что творится за окном, и пяти минут, как крик достигает апогея, и из кабинета пулей вылетают трое сотрудников. Ещё через полминуты за ними выходит сам Персидский, который при виде меня сначала охреневает настолько, что застывает на месте, после чего лицо его приобретает странное выражение.

— Ну надо же! Явился работать? — уточняет он с такой елейной улыбкой, которой не видел прежде у Вадима никогда.

Он вообще раньше мне казался совсем другим. Нормальным мужиком, вспыльчивым, когда мог проораться, если ему подкидывали проблем, но отходчивым. А сейчас будто шкуру сменил с одной на другую.

— Неа. Не работать, хотя дела доведу. А вообще за шмотками своими.

— Увольняешься, что ли?

— Типа того.

Он смотрит на меня несколько бесконечно долгих секунд, после чего кивает в сторону кабинета.

— Идём.

Не знаю, что ему нужно, да и единственное, за чем захожу следом — чтобы написать заявление, получить причитающиеся бабки, которые заработал за почти полный месяц, и свалить ко всем чертям.

Дверь за собой не закрываю, не знаю, почему, но мне кажется, так будет вернее. Персидский подходит к стеклянному шкафчику, достаёт из него графин с вискарём и пару бокалов. Мля, он что, после того, что было на той лестничной клетке, ещё и распивать со мной собрался?

— Нравишься ты мне, Илюх, — начинает издалека, придвигая бокал ко мне. Сам садится на край стола в самой небрежной позе, в которой, впрочем, читается явственно напряг. Будто он готов сорваться с места в любой момент и атаковать, если вдруг понадобится.

— Я не по этой части, — отшучиваюсь вяло, не притрагиваясь к бухлу, и Персидский запрокидывает голову и начинает ржать.

— Да я уж понял, по какой ты части, — произносит отсмеявшись. Спиртное выпивает залпом, после чего наполняет свой бокал снова. — Только вот что тебе скажу — зря ты с Катей. И девчонку свою зря так близко к ней подпускаешь.

Руки сами собой сжимаются в кулаки, он зашёл на ту территорию, на которую хода нет никому.

— А это моё дело. Я сейчас спокойно уволиться хочу, а потом вообще с тобой не пересекаться. Нечего нам делить.

— Вот как? Ты это тогда бабе моей скажи. Жене пока что. А то она с тобой живёт, а сама ко мне тут на днях приходила. Ноги раздвинуть была готова. Чтобы я только её из законно купленного жилья не выпер.

Он лжёт. Лжёт ведь? Почему сейчас, когда понимаю, что это неправда, всё равно внутри появляется сомнение?

— Катя у тебя была? — спрашиваю тупо и невпопад.

— Была, да. Подгадала, когда Майки моей дома не будет, и явилась.

Б*я… Почему я спрашиваю себя, могла ли так поступить Персидская? На хер ведь должен послать и Вадима и «новости» от него. Но сам ведь заметил и вещи новые, которые у Кати появились. Немного, но хватило, чтобы задаться вопросом, откуда они. Просто как-то не было повода об этом спросить.

— Ты бы с ней поосторожнее. Эта сука умеет в доверие втереться. Ладно ты, а вот дочке твоей хреново будет, когда Персидская опять ко мне вернётся.

Рядом с Вадимом у меня кончается терпение довольно быстро. Вроде был морально готов к тому, что вылезет какая-нибудь хрень, а по сути — сдерживаться не могу уже через три минуты нашей милой «беседы».

Сдёрнуть его вниз, успев проследить за тем, как бокал с янтарной жидкостью падает на пол и разбивается на тысячи осколков — дело доли секунды. И в край стола вжать мордой, чтобы вынужден был руками упираться и пытаться оттолкнуться — ещё пара мгновений. Он хрипит и пытается вывернуться, одну руку за спину заводит, меня хватает за одежду, а я держу, и такое удовольствие получаю. Физическое, на грани, острое.

— Ещё раз от тебя про Катю или Настю услышу — руки тебе выдерну, в жопу вставлю и будешь до конца жизни рукожопить. Заодно язык молоть ху*ню отучится — не до того тебе будет. Понял?

Вадим пытается лягнуть меня, что в таком положении сделать нереально, и только хрип всё приглушённее. Не сломать бы ему шею к херам, а то сяду по сто пятой во цвете лет.

— Я спрашиваю — понял?

Пытается кивнуть и я его отпускаю. А злость до сих пор в венах вскипает. Нехорошая такая. Кажется, дай мне сейчас в руки ТТ-шник — выпущу в голову Персидского всю обойму. Поэтому ретируюсь из его кабинета быстро, пока не натворил дел. Хватаю свои немногочисленные шмотки, которые так и стоят на местах, чтобы свалить из офиса и больше никогда туда не возвращаться.

Дома пахнет сдобой. Вообще в последнее время постоянно витают такие ароматы, от которых крышу сносит, стоит только войти в квартиру. Катя постоянно нас чем-то балует. Не только первым-вторым и компотом, но и всякой выпечкой. Даже раз умудрились с мелкой мороженое сделать, от чего малая пищала от восторга.

И это — самое главное. Когда Настя счастлива, счастлив и я. Вот только сейчас всё равно нет-нет, да грызёт что-то изнутри.

Пока ехал домой, миллион раз прокрутил в голове слова Персидского. Нет, я не верил ему, но и не хотел сейчас услышать от Кати, что она была в той квартире, а мне ничего не сказала.

— Привет. Ч-ш-ш, — произносит она сразу, едва вхожу в квартиру. — Настя только что заснула.

— Окей.

Расшнуровываю кроссовки и чувствую физическое напряжение, наэлектризовавшее воздух. И Катя, видимо, ощущает его тоже, потому что смотрит выжидающе и словно бы с опаской.

— А ты где был? — спрашивает, когда вешаю куртку и собираюсь идти в ванную мыть руки.

— На работе. Иди на кухню, я сейчас.

Я не имею права на допросы. Хотя… чёрт побери, я имею на них полное право! И хочу, чтобы моя женщина, которая смогла войти в нашу с Настей жизнь, была со мной откровенна. По крайней мере, в таких вещах. И сраться мне сейчас с ней совсем не хочется, потому что не знаю, какой будет реакция на то, что хочу донести до Кати.

— Прости меня… мне нужно было сразу тебе сказать, — шепчет она, едва вхожу в кухню. И меня накрывает какой-то волной, когда все рецепторы в теле словно перенасыщены ощущениями.

Катя сидит на стуле, опустив глаза в пол, теребит край полотенца и кажется сейчас такой маленькой и слабой, будто это совсем не та Персидская, которую я знал всё это время.

— Вадим наговорил кучу херни.

— Так и знала.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Я не хотела, чтобы вы снова подрались.

— А добилась ровно противоположного.

Она вскакивает со стула — взгляд испуганный, будто я только что, окровавленный и полумёртвый с поля боя явился, хотя ведь видела, что со мной всё окей.

— Снова дрались? — выдыхает испуганно.

— Нет, немного кулаки я почесал.

— Ох… Я туда за вещами и документами ездила. А там он. Майи дома не было, думала и Персидский на работе.

— Что он тебе сказал?

Она тушуется, снова отводит глаза, а когда поднимает на меня — в них столько всего, что даже и разобраться вот так сходу невозможно.

— Что мы всё разрушили. Спрашивал, что можно с этим сделать.

Иногда правду слышать неприятно, хотя, вроде бы, как раз её ты и добивался. И сразу же вокруг меня — броня, как будто могу услышать то, от чего дерьмово будет.

— А ты что? — уточняю с кривой усмешкой.

И Персидская снова делает то, что сносит всю мою броню к херам. Просто подходит близко, обнимает крепко, вцепляясь в одежду и прижимается ко мне.

— А мне ты нужен. И Настя. И больше никто.

Я тоже обнимаю её в ответ, и Катя выдыхает рвано, судорожно, будто боялась чего-то всё это время, а страхи не подтвердились.

— Мне нужно, чтобы между нами было доверие. Абсолютное. Понимаешь?

— Понимаю. И такого больше не повторится.

— Хорошо. Я тебе верю.

И себе тоже верю. В то, что мне нужна только эта женщина, и в то, что никогда не буду ей лгать даже в мелочах. И кажется, что это та точка, к которой пришли, и с которой всё начнёт идти только так, как нужно нам обоим. Ну и мелкой, конечно.

Только в тот момент ещё не знаю, что жестоко ошибаюсь.