***

— Ужас ужасный, — выдыхаю я, когда за матерью покойной жены Ильи закрывается дверь, и сам он разражается в приступе смеха. А мне вот совсем не до веселья — даже представить себе не могла, что так остро отреагирую на наличие его тёщи. Вернее, на тот мини-допрос, что она мне учинила.

Только наличие рядом Насти и понимание, что должна действовать исключительно в её интересах, позволило мне остаться на месте и не умчаться прочь из этой квартиры, о чём бы совсем скоро обязательно пожалела.

Но я уже осознала, что переступаю через грань, за которой пойму, что больше не выдержу. Никаких нервов, даже самых железных, на это не хватит.

— Прости, Кать, — выдыхает Илья, отсмеявшись. — Я не знал, что она припрё… приедет. И предупредить не мог. Да и не хотел.

— Ничего. Вроде пережили.

— Ага. Ладно, я в душ, а потом накормите меня?

— Мама кашу сварила, — откликается Настя.

— Отлично. Каша — это круто.

Он уходит, подмигнув мне. Вроде ничего особенного не сказал, а я заметно успокаиваюсь. Да и Мария Дмитриевна — не самое страшное, с чем я сталкивалась за последнее время, хотя, конечно, предпочту лишний раз её не раздражать собой и не раздражаться в ответ. Тем более, что впереди у меня — не самые чудесные события.

Сегодня меня ждёт ещё одно испытание, которого совсем не ожидаю, тем неприятнее оно становится. Только сейчас задумалась о том, что если уж начинает случаться в жизни какая-нибудь ерунда, она уж точно не приходит одна. Это будто цепочка, одно звено которой так или иначе тянет за собой другое.

С адвокатом, которого нашла Тамара, мы встречаемся в кафе неподалёку от нашей студии. Я, кстати, совсем забыла о такой мелочи, как наличие рядом в суде грамотного человека, который разбирается в семейном праве, а вот сестра не только помнила, но и уже нашла подходящую кандидатуру.

— Этот дядька — просто обалдеть. Ну, мне так рассказывал Петров. Помнишь Петрова?

Она отмахивается, когда на моём лице появляется растерянное выражение, и быстро прибавляет, чтобы успеть до того, как к нам присоединится невысокий мужчина с абсолютно не запоминающейся внешностью:

— Говорил, он способен такие лазейки найти, о которых даже судьи не в курсе. Евгений Петрович, как приятно вас снова видеть! — это произносит, поднимаясь со стула и приветствуя адвоката.

А меня вдруг снова охватывает ощущение, что всё это происходит не со мной. Это как возврат в прошлое, которое уже исчезло, оставаясь лишь в воспоминаниях. Такой откат туда, к той несуществующей себе, что вроде бы хватается за призрачность ушедшего времени, но осознаёт, что теперь всё иначе.

Евгений нравится мне с первых секунд, когда всё же прихожу в себя и сбивчиво, под ремарки Томы, рассказываю коротко обо всём, что произошло в моей, некогда семейной, жизни. Даже не знаю, что делала бы без сестры. Она неизменно собрана, помнит малейшие детали, о которых забываю даже я. И один факт того, что Тамара рядом, придаёт мне уверенности и сил.

Всё, что сухо и безэмоционально рассказывает адвокат, внушает мне — нет, не уверенность, что всё получится. Но понимание, что я так или иначе в проигрыше не останусь. Идею знакомого Тамары подселить к Вадиму гостей из ближнего зарубежья Евгений оценивает на десять баллов из десяти, и я вижу выражение на лице сестры а-ля «ну я же знаю, с кем спать». Но мы оставляем её до лучших времён. Сначала адвокат хочет увидеться на судебном заседании с Вадимом, чтобы понять, что тот из себя представляет. И предупреждает меня, что подобное дело может затянуться, но это вполне в порядке вещей.

— Боже, как это всё волнительно даже для меня, — выдыхает Тома, когда Евгений покидает нас, условившись со мной созвониться ближе к дате заседания. — Мне срочно нужно выпить.

— В час дня?

— Именно! Вот и думай, аристократ я или дегенерат.

Она заказывает себе мохито, я — новую порцию кофе. Мы не обсуждаем встречу с адвокатом, и я благодарна Тамаре. Может, это и похоже на попытку к бегству, но я совсем не желаю сейчас погружаться в то, что и без того настигает меня, будто цунами.

— Как у тебя с Ильёй? — спрашивает Тома о том, что наверняка будоражит её любопытство больше всего остального.

— Нормально.

— Нормально? Ну нет! Такого ответа я не потерплю. Рассказывай!

Она отпивает принесённый мохито, а я не пойму, что именно чувствую. Вроде и поведать хочется о том, что принадлежит лишь мне, а вроде — это такая тайна. Кажется, коснётся её кто-то посторонний, как она перестанет быть настолько моей. И всё же… Понимаю, что сдерживаться не могу. Всё настолько остро ощущается, что это невозможно переживать в одиночку. И я рассказываю, сначала подбирая слова, после — всё то, что чувствую. И знаю, что Тамара сохранит всё в тайне, если вдруг в этом будет необходимость.

— Мда, систер. Вот это тебя торкнуло, — качает она головой, приканчивая свою порцию и делая заказ новой. — Завидую даже, хотя всё более чем объяснимо. Илюха — мужик крутой. Сексуальный там и всё такое.

— Господи, Том, когда ты это успела оценить?

— А меня два раза просить не надо. Но вообще я рада за тебя, Кать. Реально рада. Этот гондон твой, Вадим, совсем не заслуживает того, чтобы ты из-за него себя гробила.

Я не успеваю ответить, когда Тома морщится, видя на экране мобильного имя того, кто ей звонит, и когда проводит пальцем по сенсору, чтобы ответить на вызов, произносит одними губами:

— Мама.

Из короткого разговора я с удивлением понимаю, что наша мать не только набрала номер Тамары, но ещё и находится поблизости, приехав к нам в студию бог ведает за чем. Это настораживает, особенно учитывая тот факт, что поток возрастных родственников со всех сторон вряд ли может быть случайным.

— Блин, Кать, сорри. Я ей сказала, что ты тоже тут. Ничего? — морщится Тома, когда кладёт трубку.

— Да ничего. Отобьёмся.

С матерью ни у меня, ни у Тамары никогда не было тёплых отношений. И хоть сейчас я прекрасно понимала умом, что для нас делалось всё, когда отец вдруг решил уйти к другой, это совсем не прибавило теплоты в отношениях между мной и мамой. Или Томой и мамой. Зато научило нас с сестрой держаться друг за друга чего бы это ни стоило.

— Тамара, ты пьёшь в такое время дня? — без приветствий интересуется мать, хотя видит то, что и без уточнения ясно — перед сестрой стоит новая порция мохито.

По лицу Томы сказать что-либо трудно, знаю только, что она будет сдерживаться на протяжении всего разговора. Ну, или не будет, в зависимости от того, куда именно повернёт беседа.

— Я не пью, мам. Всего лишь второй мохито за полчаса, — растягивает губы в улыбке Тамара. А мама теряет к ней интерес сразу же, потому что переходит на ту тему, ради которой здесь и оказалась.

— Я слышала о твоём предстоящем разводе с Вадимом, — произносит она и отмахивается от официанта, который вежливо пытается уточнить, что она будет заказывать.

— Очень рада, что новости доходят и до тебя, мама.

Мысленно прикидываю, от кого именно она могла слышать о расставании с Персидским. Тома вряд ли стала бы с ней откровенничать — это исключено. Я тоже не тороплюсь каждый вечер созвониться с любимой родительницей, чтобы обменяться свежими известиями. Вывод только один…

— Екатерина, ты вообще подумала о том, как это выглядит со стороны?

О… Эта Екатерина. Так мама обращается к нам почти всегда. Екатерина, Тамара… Как будто даже в именах старается поставить ту самую грань, которую мы с сестрой и без того чувствуем с самого детства.

— Что именно? То, что мой муж, с которым мы прожили двадцать лет, нашёл себе молодую любовницу, а теперь пытается с ней вместе выселить меня на улицу?

Я не сдерживаюсь. И совсем не собираюсь делать этого и впредь. Потому что меня выбесило всё — тон мамы, то, что она наверняка уже переговорила с чёртовым Персидским, её мнение, что я априори виновата во всём.

— Катя… ты ведь женщина. Ты должна быть как лиса. Хитрее, мудрее.

Какого чёрта я вообще должна кого-то из себя изображать? Впрочем, это риторический вопрос, который совершенно не имеет отношения к ситуации, в которой мы находимся в данный момент.

— Хитрее в чём? В желании отвоевать то, что принадлежит мне? Вне сомнения! В этом, можешь не сомневаться, я проявлю всю свою хитрость и изобретательность.

Мама смотрит на меня так, будто подозревает, что я вдруг свихнулась и меня срочно нужно определить в психушку. И только Тома, по виду которой можно понять, что она находится в высшей степени возмущения, дарит мне ощущение, что я права в своих выводах.

— Катерина, совсем не такой я тебя воспитывала, — говорит мама тоном, по которому можно смело сделать выводы — она считает свою старшую дочь как минимум неудавшейся, несмотря на то, что мне уже почти сорок. — Ведь ты не ведаешь, что творишь. Твой… новый мужчина… он же совсем ребёнок.

— Мама, ты что, говорила с Вадимом?

Моё предположение кажется мне самой настолько абсурдным, что я удивлённо вскидываю брови. Откуда ещё она может всё это знать? Кто ещё в таких красках мог всё описать матери?

— А почему я с ним не могу поговорить?

Нет, эту искренность, с которой она смотрит на меня, невозможно подделать, как ни старайся.

— Мам… может, потому, что Вадим изменил Кате и теперь пытается её выселить на улицу? — осторожно, будто разговаривает с душевнобольной, интересуется Тамара.

— Никого он не пытается выселить! Да, с ним живёт Майя. Но я верю, что это временно. Екатерине просто нужно было проявить хоть немного мудрости. Остаться рядом, переждать. А она вместо этого мстит Вадиму с каким-то щенком!

— Хватит!

Мой окрик заставляет вздрогнуть даже привычную ко всему Тому. Но я больше не намерена выслушивать эту ахинею. Вскакиваю на ноги и прежде, чем удалиться, цежу холодно:

— Заруби себе на носу, мама… если ты хочешь продолжать со мной общаться, не смей никогда и ни с кем обсуждать мою личную жизнь. Даже с самой собой, не говоря уж о моём бывшем муже. И да — у меня молодой любовник, и я бы не променяла его сейчас ни на кого другого. И у меня ещё есть дочь. От этого молодого любовника. Потому пожалуйста, бабуля, если ты возжелаешь не заниматься сплетнями, а общаться с теми, кто тебе дорог, будь добра, подумай, как именно ты станешь подбирать слова впредь.

Выдыхаю рвано и коротко и прежде, чем удалиться, припечатываю:

— Вадима больше нет. Вадим умер. Как мой муж — в первую очередь. Будет прекрасно, если эти похороны учтёшь и ты. А сейчас мне пора. Тома, созвонимся. Остальным — до встречи.

Я удаляюсь, прекрасно понимая, что именно испытывал Илья, когда его тёща закрывала за собой дверь. Мне тоже хочется запрокинуть голову и неистово смеяться, но я держусь. А ещё — накрывает желанием вернуться к Насте и Илье. Это — то, что охватывает целиком. Они оба — настолько важны и нужны, что задаюсь вопросом, как существовала без них всё это время. Впрочем, это неважно. И Илья, и Настя у меня есть. Остальное — просто пыль под ногами.

***

Время до судебного заседания, о котором я предпочитала не думать, будто это было той стороной жизни, что меня не касалась, пролетело нещадно быстро. И те две недели, что мы провели с Настей и Ильёй, когда наслаждались только друг другом, став одной семьёй, стали едва ли не самыми счастливыми в моей жизни. Все мои переживания, когда считала, что моя жизнь кончена с уходом мужа, с лихвой компенсировались теперь наличием рядом мужчины, способного одним кратким словом вселить уверенность, что мне не стоит опасаться или переживать. И что всё происходящее скоро закончится, оставив вместо себя только воспоминания, да и они заместятся новыми впечатлениями.

Конечно, Илья облёк это в совершенно иные слова, но… мне безумно нравилась эта его способность изъясняться коротко и ёмко.

— Кать! Ты зависла, — произносит Тома, когда мы с ней едем в сторону здания суда.

Она права. Стоило мне только уехать от Ильи и Насти, начинает казаться, что попала в кошмар. Или же, напротив, проснулась и очутилась в реальности, а всё, что происходило со мной в последние две недели — всего лишь сон.

— Ты что-то говорила?

— Ты о моём пятиминутном монологе? — вскинув бровь, уточняет сестра и хмыкает: — Будем считать, что на меня напал словесный понос.

— Прости, Тамар… Я сейчас не в себе.

— А я пытаюсь тебя отвлечь. Кстати, буду тоже участвовать в заседании, я не говорила?

Она с самым невозмутимым видом переключает скорость на коробке передач и выруливает на оживлённый проспект.

— Нет, не говорила, — выдыхаю удивлённо. Даже предположить не могла, что Тома соберётся со мной на эту невесёлую процедуру.

— Ну, теперь говорю, — пожимает она плечами. — Напомни мне только успокоительного принять, когда приедем. А то не ровен час…

— Спасибо, Том. Я без тебя бы не справилась.

— Я тоже так считаю, потому еду с тобой.

Сестра улыбается, но тут же ругается отборным русским, когда ей кажется, что «какая-то сволочь её подрезала». Она нервничает, и это заметно невооружённым взглядом. И я тоже нервничаю, но сейчас, когда это ощущение поделено меж нами, даже дышать становится легче.

Судебный участок располагается в каком-то старом здании, которому бы совсем не помешал ремонт. Унылые коридоры с трёхногими стульями, безликие двери, серые стены. И жёсткие скамьи для тех, кто дожидается своей очереди. Впрочем, истцов-ответчиков-адвокатов так много, что нам с Тамарой не удаётся найти ни квадратного сантиметра, где мы могли бы присесть.

Напротив двери в кабинет судьи, возле которой меня начинает трясти так, что хоть валерьянку пей, мы находим закуток, куда и отправляемся. Ни Евгения, ни мужа, ни его адвоката пока нет, что даёт возможность хоть немного перевести дух.

— Слушай, вообще не представляю, что ты бы делала тут одна, — качает головой Тамара, и даже её извечная жизнерадостность кажется мне какой-то приглушённой.

— Сама не представляю. И вот думаю… а может послать всё к чёрту? Согласиться на компенсацию, купить себе какую-нибудь студию в спальнике, да и нормально.

— Вот ещё! Ты что, сдаваться собралась?

— Нет. Просто эти метры… они совсем не важны, когда есть с чем сравнивать.

Тамара смотрит на меня как на умалишённую, но после качает головой.

— Мда, систер. Всё же я права была, что сюда приехала. Любовь любовью, а за недвижимость надо бороться. И точка.

Мне даже возражать не хочется. Она полностью права. Вот только и я — тоже права. Когда у тебя имеется совсем иная сторона жизни, совсем не думается ни о таких событиях, которые вытягивают все силы, ни о бывших мужьях.

— О, идут, — выдыхает Тамара, и я быстро оборачиваюсь и устремляю взгляд туда же, куда смотрит сестра.

По коридору в нашу сторону вышагивает Майя, — её мои глаза выцепляют сразу же. Она переговаривается с Евгением, бог весть какими образом оказавшимся рядом с нею. А позади — маячит сам Персидский.

— Эм, я чего-то не понимаю? — шепчу Тамаре, и та пожимает плечами.

— Не знаю. Сейчас расспросим Евгения Петровича.

Меня Майя окидывает быстрым взглядом, и, будто разом потеряла интерес, отходит к окну. Вадим, осклабившись то ли приветственно, то ли в попытке испугать, следует за ней, а мой адвокат направляется к нам.

— Пока не вызывали? — уточняет он после коротких приветствий.

— Нет. Да и ещё есть десять минут до заседания.

— А то и больше. Но надеюсь, не застрянем.

Как это всё странно. И чувствовать то, что чувствую, и понимать, что окунулась с головой в ту неприглядную сторону жизни, в которой бы никто на моём месте не желал оказаться.

— Немного пообщались с адвокатом вашего мужа. Пока не очень понимаю, чего именно от них ждать, но думаю, выясним это на этом заседании.

— М… а почему адвокат не здесь? — хмурюсь, понимая, что упускаю какую-то деталь. Потому что Евгений смотрит на меня с удивлением.

— Как же не здесь? Майя Андреевна — адвокат вашего мужа.

Боже… интересно, сколько ещё сюрпризов подкинет мне эта парочка? Тамара ошарашена не меньше моего, а я пытаюсь сопоставить все факты воедино. Теперь цель Майи становится ещё более ясной. Ей нужно моё жильё, и она имеет гораздо больше инструментов, чтобы завладеть им, чем я, законная хозяйка.

— Мда, а Вадим-то не промах, — качает головой сестра, и я пожимаю плечами.

— И женщину нашёл себе под стать.

Само заседание помню плохо. Едва входим в крохотный кабинет, где за столом сидит судья, почему-то одетая в гражданское, а с другой стороны от неё располагается секретарь, больше похожая на фотомодель, сошедшую с обложки журнала, меня накрывает волной мигрени. Боль концентрируется в висках, расползается по лбу и устремляется к затылку. Всё происходящее для меня — словно в тумане. В основном говорит Евгений. Чётко, сухо и по делу. Майя тоже из серой мыши-подростка превращается в настоящую фурию. Видимо, желание выгрызть зубами то, что принадлежит совсем не ей, настолько огромное, что она готова на всё.

Вижу, что Тамара, занявшая место возле меня, на взводе, а вот я снова испытываю желание всё это прекратить. Заплатить свою цену и гори оно всё синим пламенем.

— Как вы думаете, судья чью сторону заняла? — нетерпеливо спрашивает Тамара, когда мы покидаем наконец это душное здание и идём к машинам.

— Сложно судить. Думаю, что она будет придерживаться нейтралитета. Кстати, Екатерина Олеговна, мы с вами ещё не обсуждали, но скорее всего, судья удовлетворит иск вашего супруга. Поделит всё совместно нажитое имущество, что принадлежит вам обоим, но вот обязать ни вас, ни его съехать точно не в силах. Так что будьте готовы к этому.

— Я уже мысленно, кажется, готова ко всему.

Мигрень продолжает терзать, мне хочется просто лечь, закрыть глаза и ни о чём не думать. Как будто из меня разом выкачали все силы.

— Хорошо, мы созвонимся с вами ближе к следующему заседанию. Пока у нас есть две недели, я запрошу те документы, которых не хватает в деле.

Евгений коротко прощается с нами и уезжает, а я только и могу, что плюхнуться на пассажирское сидение и закрыть глаза в надежде на то, что Тамара придержит свои впечатления до следующего раза. Совершенно не желаю погружаться в это заседание снова, пусть даже в воспоминаниях.

— Тебя домой докинуть? Или скатаемся куда-нибудь выпьем, а потом такси вызовешь? — интересуется Тамара, цедя каждое слово.

Она очень зла, и видимо, ей придётся позлиться за нас двоих. Потому что я желаю выйти из этого состояния как можно скорее.

— Домой. И спасибо… обязательно встретимся на днях.

Отворачиваюсь к окну, так и не открывая глаз. Перед ними и так мелькают обрывки этого дня, и мне нужно просто прогнать их, чтобы вернуться к Насте и Илье той Катей, которая не привнесёт в их жизни новых переживаний.

— Папа, мама дома! — бросается ко мне малышка, стоит только перешагнуть порог и быстро стащить с уставших ног туфли. Одной рукой обнимаю Настю, второй шарю в сумке, чтобы достать оттуда купленный по дороге киндер-сюрприз.

— Отлично, — кричит из кухни Илья. Судя по звукам, доносящимся оттуда — моет посуду. Пока Настя увлечена шоколадкой, снимаю пиджак и бросаю сумку на банкетку в углу.

— Ну, как всё прошло? — словно бы невзначай спрашивает Илья, когда появляюсь в кухне. Слышу в голосе встревоженные нотки, которые он тщательно скрывает.

— Нормально. Небо на нас не рухнуло. Потом расскажу, если ты не против.

— Не против. Есть будешь?

— Неа. Не сейчас.

Он продолжает сосредоточенно отмывать сковороду, а я подхожу и просто обнимаю Илью со спины. Прижимаясь к нему, будто желаю только одного — впитаться. Вдыхаю аромат, который мне кажется родным, чувствую, как перекатываются под кожей крепкие мышцы, что ощущается даже через слои одежды.

— Люблю тебя, — шепчу впервые эти два слова. И Илья замирает. Всего на мгновение. После чего вновь продолжает заниматься своим делом.

Сзади, осторожно, будто боялась потревожить нас, подходит Настя, и крепко обнимает в свою очередь мои ноги. И мне становится так спокойно, как не было ни разу за эти дни, даже если я пыталась уверить себя, что не переживаю.

Я действительно люблю этого ершистого мужчину, порой непонятного мне, порой — до боли родного. И этого уже никто никогда не изменит.