***

Наверное, мне нужно было хотя бы вкратце обговорить с Настей, что именно стоит произносить в присутствии её бабушек, а о чём лучше умолчать. Но мелкая была такой счастливой, да и я сам настолько быстро погрузился в отношения с Персидской, что мне эти детали казались какими-то несущественными. Тем неожиданнее оказалась действительность, с которой столкнулся лицом к лицу на дне рождения Насти. Его решено было перенести на день, и отпраздновать у матери моей покойной жены.

— А мама сегодня сказала, что киви полезнее! — заявляет малая прямо посреди чаепития, и я мысленно матерюсь на всех языках, какие знаю.

Моя мать и тёща переглядываются, и на лице последней появляется выражение величайшего изумления. И я очень даже её понимаю.

— Насть… тише, пей чай, ешь торт, скоро домой поедем, — пытаюсь разрядить обстановку.

— Нет уж, — вступает тёща. — Что ещё за истории? Илья, вы знаете, я недавно как раз смотрела передачу, там рассказывали о том, что иногда дети, которые потеряли близких, придумывают себе что-то несуществующее.

Б*я! Ну просто специалист по части психологии. Ещё бы с таким рвением оставалась с малой, когда мне это нужно, цены бы ей не было.

— Спасибо за участие, Мария Дмитриевна, я это учту, — вяло откликаюсь, мысленно прикидывая, что меня ждёт, если прямо сейчас заберу Настю и поеду к Кате.

Вообще идеально было бы оставить мелкую на бабушек, переговорить обо всём с Персидской, а после начать жизнь с нуля, но понимаю, что сейчас это вряд ли вариант.

— Настенька, — тихо и елейно, будто с умалишённой, начинает вести разговор мать Тани. — Твоя мама умерла, и она совсем не могла сказать тебе сегодня, что киви полезнее.

— А я и не о той моей маме, а о другой.

Твою дивизию…

— О какой такой маме?

— О другой маме. Теперь у меня другая мама, её зовут Катя. Она вам очень понравится.

Воцаряется тишина, такая абсолютная, что слышен отзвук дрели, которой орудует сосед, живущий на десять этажей ниже. Все взгляды устремлены на меня, а в воздухе — отчётливый аромат неприятия, удивления и оторопи. И я сам испытываю едва ли не все эти чувства, когда пытаюсь подобрать слова.

— Илья, ты что… у тебя другая женщина? — выдавливает из себя Мария Дмитриевна, и тон, которым произносит эти слова, остро режет по едва поджившим нервам.

Да, мать вашу! У меня другая женщина. И я сам просто в а*уе, потому что это противоречит тому, что сам себе пообещал. Но при этом я чувствую себя впервые живым настолько с тех пор, как не стало Тани.

— Марья Дмитревна, подождите…

Вместо прямого ответа растираю лицо ладонью. Даже представлять не хочу, чем именно всё закончится, потому что предполагать что-либо даже близко не стоит. Когда дело касается настолько острых вопросов, неясно, чем может окончиться их решение.

— Да, мы с Настей реально познакомились с той, в ком малая увидела маму.

— Но её мамы нет. Она умерла.

— Спасибо за то, что вы об этом нам напомнили.

Вижу, как на лице Насти появляется растерянное выражение, которое тотчас сменяет упрямство, когда малая поджимает губы, готовая спорить со всем, что скажут бабушки.

— И всё же считаю, что это ненормально. Так настроить ребёнка! Вы вообще чем думали? — упорствует тёща.

— Кто — мы? И на что мы настроили ребёнка?

— Возненавидеть собственную мать и заменить её кем-то чужим.

Всё, на этом меня хватит. Эту ху*ню я не готов слушать даже для поддержания так называемых семейных отношений. И спорить тоже не готов, потому что знаю — ни к чему хорошему это не приведёт.

— Насть, поехали домой, — предлагаю я, и мелкая тут же бросает кусок торта, в котором ковырялась всё это время, и устремляется в прихожую обуваться. Сам же поворачиваюсь к маме и тёще, застывшим за праздничным столом. — Мы с мелкой поедем. Спасибо за то, что собрались. Всё остальное обсуждать не готов напрочь. Если вопросы есть — звоните. Всем пока.

И мы выходим из квартиры тёщи. Меня вымораживает всё, что успел услышать, но в целом могу понять мать Тани. Инфа о том, что в жизни Насти появилась другая мама, воспринята ею так, словно она только что услышала о грядущем конце света. Наверное, и сам бы чувствовал себя так же, если бы не знал Катю.

— Мне не надо было о маме говорить, да? — осторожно уточняет Настя, когда пристёгиваю её в кресле.

— Нет. В смысле, ты имеешь право говорить всё, что считаешь нужным. Не нужно выкручиваться и врать, окей?

— Окей. Мы сейчас ведь к маме поедем?

— Теперь да, с тобой вместе.

Улыбаюсь, когда на лице Насти появляется восторженное выражение. Как бы то ни было — она должна быть счастлива, это прежде всего. Остальное — хрень собачья.

Пока едем к Персидской, думаю о том, не стоит ли позвонить тёще и обговорить то, что случилось на дне рождения. Устраивать шпионские игры и запрещать Насте в присутствии бабушек говорить о Кате я точно не стану, теперь это понял со всей ясностью. Поэтому самым верным будет расставить все точки над «ё». А тёща обязательно поймёт, что малая счастлива рядом с Персидской, и что это — главное.

Когда поднимаемся в лифте, дочь припрыгивает от нетерпения. Вопросов о том, надолго ли мы, не задаёт. А я и сам не знаю, чем закончится этот вечер, и это рождает внутри классное чувство.

Когда звоню в дверь, возникает ощущение чего-то неправильного. Это словно инстинкт, почти как тот, который направлен на самосохранение, если возникает физическая опасность. Даже мелкая рядом притихла и крепче вцепилась в мою руку.

Дверь открывают не сразу, а когда вижу по ту сторону порога Вадима, по телу проходит судорога, понуждающая скривиться. Сначала вспышкой молнии мысль о том, что Настя может подумать чёрт-те что. А следом понимание — это я уже думаю всякую хрень. О том, что Персидские снова сошлись, — в первую очередь.

— А! И вы здесь, — расплывается в широкой и насквозь лживой улыбке Вадим. — Извините, в гости не приглашаю. Мы заняты.

— А где мама? — с нотками проскальзывающей в голосе тревоги спрашивает мелкая и даже пытается заглянуть в квартиру.

— Твоей мамы здесь точно нет. А если ты о тёте Кате, то она вышла.

Ведь знает же, сука такая, что именно переживает Настя. Сколько раз говорили с ним об этом, а сейчас бьёт по самому больному. И не меня — ребёнка.

— Пап? — удивлённо-обиженный голос понуждает меня подобраться. Крепче сжимает своей ладошкой мою руку, и я осторожно подталкиваю её к лестнице.

— Насть, спустись вниз на один пролёт и меня подожди. Я сейчас.

Не хочу, чтобы и дальше слышала то, что может слететь с уст Вадима. А когда вижу, как в кухню за его спиной заходит любовница Персидского, охреневаю окончательно. Они все съехались и живут втроём? Почему Катя об этом не сказала? Хотя, нет… Это неверный вопрос. Она считает это нормальным и именно поэтому не сказала ни слова?

— Слушай, Григоренко, давай сразу решим кое-что. Вы можете там шашни с моей женой крутить сколько влезет. Хоть мы до сих пор с ней не разведены, у нас своего рода свободные отношения. — Он ухмыляется, нехорошо так, а я просто киплю. Надо было набрать Персидскую, когда только собрались ехать к ней с Настей. Сделал сюрприз, мля…

— А я разрешения твоего не спрашивал, — пожимаю плечами. — И вообще мы не к тебе, а к Кате.

— Да, и в этом проблема. Встречайтесь в других местах, в мой дом приходить не нужно. Мы гостей не ждём.

— Это дом Кати.

— Да, в том числе. Но мне тут детские писки-визги про мам не нужны. И вообще я уже Персидской сказал, что ей бы больше роль бабушки пошла. Может, Настя увидит в ней бабушку, так вер…

Он не успевает договорить, когда удар в челюсть сбивает Вадима с ног. Даже не успеваю подумать о последствиях — да и неважны они сейчас — когда наваливаюсь сверху и припечатываю Персидского к полу. Кажется, что-то орёт то ли Настя, то ли какая-то женщина. Мне на голову обрушивается удар сзади. Сука… Снова бью, в этот раз невпопад, сбиваю костяшки в кровь, и снова получаю по голове чем-то тупым, на этот раз сильнее.

— Илья, боже… Хватит!

Это Катя, каким-то образом оказавшаяся рядом. Где-то слышатся звуки борьбы, из квартиры напротив выглядывает испуганная старушка. Наверняка уже вызвала наряд полиции, а нам только их и не хватает.

Тяжело переваливаюсь набок, и Вадим срывается с пола и устремляется в квартиру. В башке звенит. Интересно, это любовница Персидского успела меня отоварить несколько раз, прежде, чем здесь оказались Катя и Тамара?

— Папа!

Прижимаю к себе дрожащую дочь, пытаюсь подняться на ноги, но меня ведёт. Приходится опереться на стену.

— Идём, — хрипло говорю всем, кто собрался на лестничной клетке. — Кать, ты в первую очередь.

— Иди, я зайду, шмотки твои соберу и спущусь к вам, — кивает Тамара, и Персидская, поколебавшись немного, начинает спускаться следом за мной.

Теперь нам точно придётся о многом поговорить, и решить, что с этой всей х*йнёй делать дальше. Так что даже хорошо, что всё это случилось.

Наверное.

***

Погружённая в то, что переключило все мои мысли на Вадима и оккупированную им и его любовницей квартиру, я упустила то единственно-важное, о чём вообще мне стоило думать.

И теперь, когда увидела перепуганную до смерти Настю, личико которой пошло красными пятнами, и когда услышала возню на лестничной площадке, у меня оборвалось сердце.

Сначала бросилась к ней, потом к Илье, потом снова к Насте. А в висках бился только страх — за них. И ненависть к Вадиму, такая острая и жгучая, что затопила изнутри, выжигая всё то, что ещё оставалось по отношению к Персидскому.

— Ты в порядке? — шепчу Насте, которая идёт рядом со мной, крепко держа меня за руку. И она поспешно кивает, хотя вижу, что держится из последних сил.

Малышка напугана, и я прекрасно понимаю, что после пережитого забудет всё нескоро.

— Почему ты мне не позвонила? — тихо интересуется Илья, когда спускаемся к его машине. — Я так понял, вы ведь с ним не обоюдно решили жить втроём?

— Нет! — Это слово выкрикиваю сразу, едва он успевает договорить. — И прибавляю тише: — Нет, конечно.

Задумываюсь о том, что ответить на вопрос Ильи. Для меня всё было очевидным — не позвонила потому, что свои проблемы привыкла решать сама. И потому, что вообще не представляю, как можно втягивать в подобное того человека, который никакого отношения к происходящему не имеет.

Для меня всё это было очевидным. Было. А сейчас, когда он смотрит серьёзно, ожидая ответа, кажется, что единственно верное, что должна была сделать — набрать номер Ильи.

— Я не знаю, почему.

— Зато в следующий раз будешь знать.

Больше ни о чём не спрашивает и не прибавляет ни слова. Закуривает, делая глубокую тягу. Видно, что всё ещё на взводе, но постепенно успокаивается. И я успокаиваюсь тоже. Когда рядом Илья и Настя, начинает казаться, что все проблемы — такая ерунда.

— Может, за Томой подняться? — задумчиво произносит Илья, и я поспешно заверяю его в ответ:

— Не нужно. Вадим всегда её… немного побаивался. Но если через пять минут не выйдет, я схожу. — Исключено.

— Как и то, что пойдёшь ты.

Смотрим друг на друга несколько бесконечных секунд, пока Настя наблюдает за нами с интересом. И не успеваю я вытащить мобильный и набрать номер сестры, как сама Тамара выходит из подъезда, держа в руках объёмную сумку.

— Не спрашивайте меня ни о чём, — мрачно цедит она, подходя ближе. — У меня только непечатные слова, а здесь ребёнок.

— Мама, а что такое непечатные слова? — тут же интересуется Настя.

— Это ругательства. Ты же против ругательств?

— Против.

— Вот поэтому тётя Тома такая сдержанная.

— И тёте Томе это противопоказано, так как она может взорваться, — снова вставляет ремарку Тамара. — По-настоящему? — восторгается Настя, и теперь уже мы взрываемся в приступе нервного смеха, который кажется совершенно неуместным, но делает то, что так необходимо нам всем — разряжает обстановку.

— Так, ладно. Ты со мной или с Ильёй? — совершенно серьёзно уточняет Тамара, и я чувствую, как в лицо бросается румянец. Хочется шикнуть на сестру, чтобы думала, прежде чем задавать такие вопросы, но не успеваю ничего предпринять, когда Илья отвечает за меня:

— Однозначно с нами. Это не обсуждается.

Берёт сумку у Тамары, и я вижу выражение на лице сестры а-ля «боже, какой мужчина!». Так и хочется скорчить рожицу в ответ, будто мне не почти сорок, а четырнадцать.

Мы коротко прощаемся, Тома уезжает домой, а я чувствую себя странно. Вроде бы и смущена до сих пор, но при этом всё происходящее настолько закономерно, что понимаю одно — иначе и быть не могло.

— Поехали, ночь скоро, — командует Илья, и мы усаживаемся в машину.

Первым делом, когда оказываемся в квартире Насти и Ильи, малышка ведёт меня в свою комнату, чтобы похвастаться устроенным поверх кровати шатром. Рассказывает о том, что всегда мечтала о таком домике принцессы, и вот теперь живёт там со своими игрушками. Для меня там места маловато, но я с удовольствием «захожу в гости» к Насте, мы даже «пьём чай» из крохотного сервиза. А когда девочка сдерживает третий зевок за последнюю минуту, отправляю её чистить зубы и готовиться ко сну.

— Ты ведь не уйдёшь? — спрашивает она, когда мы выбираемся из домика принцессы.

— Нет, я не уйду.

— Не возвращайся туда. Там плохо. А у нас места хватит.

Глупые мысли лезут в голову сразу, как только Настя убегает в ванную. Здесь, в этой квартире, они жили втроём. С Таней. А я сейчас — чужая женщина, которая пришла в чужой дом. И это вроде бы должно коробить.

Только почему совсем не испытываю этого чувства? Будто единственно правильное место, где могла бы быть в данный момент — вот эта квартира.

Настя засыпает сразу, стоит только ей услышать заверения, что мы увидимся уже утром, и я приготовлю ей кашу. Сижу и смотрю на неё несколько бесконечных секунд, улыбаясь своим мыслям. Маленькая смелая девочка, которая столько всего пережила. И сейчас особенно остро хочется сделать её счастливой. Вернуть сторицей всё то, что получаю от неё, потому что она уже не только подарила мне счастье, но дала почувствовать ту смелость, которой мне так не хватало со дня, когда ушёл Вадим.

Укрываю её одеялом, целую, едва прикасаясь губами, снова чувствую этот аромат, который бьёт по всем рецепторам и проникает в самое нутро. Это моя дочь, даже если её родила не я. Моя.

Илья обнаруживается сидящим на кухне. Пьёт коньяк и хмуро смотрит прямо перед собой. Сначала инстинктивно отстраняется, когда провожу по голове рукой, чтобы понять, насколько сильно его ударила Майя, вооружившаяся подставкой для зонтов. Но когда произношу короткое «чшшш», отмахивается вяло, но даёт себя осмотреть.

— Может, к врачу? — уточняю, когда прощупываю шишку на затылке.

— Брось. Меня колом не убьёшь.

— Очень смешно.

— Мелкая заснула?

— Да. И креп…

Не успеваю договорить, когда Илья поворачивается ко мне и рывком притягивает к себе. Даже звука не могу выдавить из себя, зато чувствую настолько острое, внезапно нахлынувшее возбуждение, что от него задыхаюсь. И тону в потемневшем взгляде голубых глаз.

Илья сдвигает в сторону всё, что стоит на столе. Усаживает меня на самый край и жадно целует. Снова быстро, глубоко, словно оба должны вырывать с мясом эти мгновения у жизни.

— Б*я, ты не представляешь, как тебя хочу, — шепчет, разрывая поцелуй. И мне так нравится всё, что делает и произносит. Пусть вот так грубо, пусть дыхание перехватывает от страсти и страха, что происходящее слишком призрачно. Сейчас мне нужно быть с ним именно так.

Сдирает с меня одежду, перемежая свои жёсткие ласки не менее жёсткими поцелуями. Я заведена донельзя, вся превратилась в один сплошной оголённый нерв. Пытаюсь совладать с пряжкой ремня на его джинсах, но Илья отталкивает мои руки, и через несколько секунд врывается в меня до упора, ловя губами приглушённый вскрик.

Теперь нет ничего — никаких мыслей, никаких страхов. Только жадная потребность, чтобы это безумие продолжалось как можно дольше.

Откидываюсь назад, опираясь на локти, смотрю на Илью, который двигается быстро, с чётким ритмом. И только от этого можно кончить. Никогда не думала, что мужчина может быть настолько привлекательным в тот момент, когда находится во мне глубоко. Да и не наблюдала никогда за Вадимом во время секса. Но сейчас жадно смотрю на Илью, и когда он встречается со мной взглядом, не выдерживаю — срываюсь куда-то за грань, где есть только безумие удовольствия и ощущение, что я лечу.

Нет, не в пропасть. На этот раз — куда-то за облака, где нет ничего и никого. Ни Вадима, ни проблем. Только я и мои ощущения, от которых сгораю, чтобы возродиться снова.

***

Кажется, в эту ночь смыкаю глаза и проваливаюсь в сон от силы минут на десять. Всё потому что внутри страх — стоит мне проснуться, как пойму, что женщина, лежащая рядом со мной в постели — просто привиделась.

Она доверчиво прижимается ко мне, уставшая, а я просто смотрю на её профиль, едва заметный в полумраке, и почти не дышу.

А ещё меня накрывает полярным желанием, и чем больше времени проходит, тем острее оно становится. Мне нужно к Тане. Уже знаю, что ей скажу… Уже чувствую, что хочу воспользоваться этой возможностью выговориться.

Мёртвые умеют слушать как никто другой.

На часах шесть, когда всё же решаюсь — поднимаюсь из постели и быстро натягиваю на себя джинсы и толстовку. Катя просыпается тотчас. Распахивает глаза и мне приходится быстро заверить её, внутренне костеря себя на всех языках за ложь:

— Я на пробежку.

— Так рано?

— Да. А ты спи. А то мелкая тоже подскочит.

Быстро целую Катю, в прихожей надеваю кроссовки и, надвинув капюшон почти на самые глаза, выхожу в стылое и влажное утро.

Я часто бываю здесь. В этом месте, где даже деревья шумят как-то по-особенному, будто боятся потревожить покой тех, кого уже нет в мире живых. Мыслей много, воспоминаний — ещё больше. И они в башке по кругу, будто я зациклен на прошлом.

Впрочем, так и есть, только сейчас я могу применить к этой зацикленности прошедшее время.

Мы с Таней познакомились, когда обоим не было и двадцати. Сумасшедшая любовь, крышесносный секс. Трахались по сто раз на дню, и даже не думали о предохранении. А когда узнали, что Таня забеременела, для меня само собой разумеющимся стало то, что ребёнок обязательно должен появиться на свет.

А вот Танюха сомневалась. Слишком молода, не замужем, без высшего образования. Тогда я её уговорил, а после, когда жены не стало, нет-нет, да и проскакивала мысль о том, не было бы всё иначе, если бы я не настаивал? Дерьмовые мысли, потому что Настя стала для нас тем человеком, ради которого оба готовы были в лепёшку разбиться, но они появлялись, и я ничего не мог с этим поделать.

Сегодня как всегда просто сажусь на кованую невысокую скамью, смотрю на лицо Тани на тёмном камне и вспоминаю. Это как часть жизни, такая же необходимая, как сон или новый вдох. Без этого уже себя не представляю. С той лишь разницей, что сейчас мне хочется сказать жене то, что распирает изнутри лёгкие.

— Привет.

Это поначалу кажется странным — говорить «привет» той, кто не сможет ответить. И кого не видишь перед собой, а потом понимаешь, что иначе никак. Потребность «общаться» хоть так — она важнее всего остального.

— А я с новостями к тебе. — Усмехаюсь, когда понимаю, что именно должен сказать. Твой муж — лжец? Да, наверное, так будет самым верным. Но вместо этого произношу: — Настя… она часто тебя вспоминает. Ты же помнишь, как ей нужна была мама, когда тебя не стало? А сейчас, когда Катя появилась, мелкая счастлива снова. Нет. Она тебя не забыла. Совсем.

Вот вроде умом понимаю, что Таня не может меня сейчас слышать, но волнуюсь, словно мальчишка. Слова подбираю.

Потому что мне ни черта не стыдно, хотя должно бы. Уже не стыдно… Только прощения просить хочется за то, что дышать продолжаю и снова чувствую себя настолько живым.

— И я тебя не забыл. Ты прости меня за то, что солгал тебе…

Словно наяву помню, как обещал ей, сидя здесь же, на этой скамейке, что больше никогда и ни с кем. И чувствовал тогда, что смогу это обещание сдержать. Тошно тогда было даже думать о других, представлять, что в постели моей чужая женщина будет лежать. Отвратно. Сейчас всё не так совсем. И если бы Таня рядом была — почувствовала бы это.

— Прости.

Больше не произношу ни слова. Долго сижу, глядя на равнодушный камень, курю, после чего поднимаюсь и ухожу. На душе становится легче. Это самообман, знаю. Но мне он нужен.

На работу в этот день не иду — похоже, что как раз с местом моей занятости всё более чем ясно. Вчера перед сном долго обсуждали, что теперь станем делать. Это как-то нормально стало — говорить «мы» и «нас». И сейчас, когда прыгаю в тачку и еду домой, кайфую от мысли, что меня будут встречать мелкая вместе с Катей. Это тоже — мы.

И срать, в общем-то, на то, что пока потерял работу. На первое время бабла, которое скопил за это время, хватит, а дальше что-нибудь придумаю.

Гораздо сложнее была ситуация с квартирой, тем сильнее злило то, что ничем не могу помочь. Не представлял, что Персидский может применить по отношению к жилплощади своей жены практически рейдерский захват. Это бесило неимоверно.

Мент, у которого вчера была Катя, посоветовал подселить к Вадиму каких-нибудь маргиналов, и хоть она не хотела связываться с этим, по крайней мере, на то время, пока будет идти суд, мне эта мысль казалась блестящей. Был бы на её месте, у меня бы в двенадцати метрах человек пять бы поселилось.

Когда паркуюсь во дворе, вижу в зеркало заднего вида тёщу, и первое, чего хочется, сорваться с места и уехать куда подальше. И Катю предупредить, чтобы не открывала дверь. Но это всё неправильно. Это моя жизнь и жизнь моей дочери, и нам уж точно нечего стыдиться.

— Марья Дмитриевна, какой сюрприз! — без приветствий окликаю тёщу, и она вздрагивает.

— Напугал… А я вот решила к вам с Настей заехать.

— Без предупреждения? — уточняю, вскидывая брови. Прекрасно понимаю, зачем тёща нарисовалась во дворе моего дома.

Она смотрит внимательно с минуту, прежде, чем ответить с вызовом:

— Да! А то ты же на работу уедешь и всё.

Логично, и не поспоришь ведь. Позвонила бы мне она — я бы нашёл, как отмазаться от встречи. А впрочем, это даже хорошо. Пусть познакомится с Катей, а дальше уже будет видно, что с этим всем делать.

Пока едем в лифте, тёща успевает выдать мне порцию новостей, как из пулемёта. Давно не интересовался тучей родственников, в которых начал путаться сразу же, едва выяснилось, что мне вместе с женой досталась армия дядюшек-тётушек и прочего. И припечатывает перед тем, как выйти на этаже:

— Я зря вчера такое наговорила, не должна была.

А вот это заставляет меня едва ли не присвистнуть от удивления. Чтобы Мария Дмитриевна и признала свою неправоту? Настоящий прогресс.

Она вышагивает передо мной будто королева. Высокая, до сих пор стройная, а себя преподносит так, словно вокруг неё — свита. Но при этом по-своему добрая. Всегда удивлялся тому, насколько они разные с Таней.

— Марья Дмитриевна, я очень ценю то, что вы сказали, и надеюсь, что обойдётся без того, что не понравится ни мне, ни вам, — говорю приглушённо, распахивая перед тёщей дверь. И не успевает она задать вопрос, который явно рвётся наружу, потому что на лице Марии Дмитриевны написано удивление, как к нам бросается Настя с криком:

— Папа приехал! Мама, он с бабушкой!

В кухне молчание. Даже Настя, кажется, понимает, что всё совсем непросто. Тёща сидит, будто лом проглотила, Катя тоже напряжена — это чувствую по её позе. А меня то пробивает на ржач, такой нервный, неуместный, который сдерживаю из последних сил, то накрывает желанием прекратить уже всё это.

— Значит, вы, Екатерина Олеговна, теперь здесь живёте, — в третий раз уточняет мать Тани, когда молчание начинает бить по нервам.

— Мария Дмитриевна, я же вам уже сказал. У Кати трудная ситуация, муж выживает её из квартиры.

— Да, я это поняла, Илья. Но я не понимаю, Кат… Екатерина Олеговна будет жить с вами? С тобой и Настенькой?

— Да. Она будет жить с нами. У вас есть какие-то возражения?

Персидская хочет что-то сказать, но отрезаю все её попытки одним взглядом. Это моя родственница пришла ни свет, ни заря без объявления войны, и теперь устраивает ей допрос.

— Нет, у меня нет никаких возражений. И если тебе кажется это уместным…

— Мне не кажется. Я считаю это уместным.

— Тебе виднее.

Она недовольно поджимает губы, отпивает подостывший чай. Понимаю, что сдерживается изо всех сил, но если сейчас выскажется — выставлю из квартиры и даже близко об этом не пожалею.

— Так вы, Екатерина Олеговна, разводитесь с мужем?

— Да. И можно просто Катя.

Персидская улыбается тёще мягко, хотя физически чувствую, что ей не по себе. Но видимо, совсем не видит ничего в вопросе Марии Дмитриевны, что могло бы её покоробить.

— Я не привыкла фамильярничать.

— А я вас об этом и не прошу. Просто предлагаю обращаться ко мне по имени.

Мать Тани снова молчит, смотрит куда-то перед собой, видимо, переваривает весь этот недоразговор. Мне же уже хочется, чтобы она ушла, чтобы вот так всё и окончилось — вроде бы не настолько страшно, как это могло бы быть.

— Хорошо. Я всё поняла, — наконец, произносит тёща, поднимаясь из-за стола. — И наверное, пойду.

Что она там поняла, до чего додумалась и какие выводы сделала — мне не особо интересно. И да, конечно могу понять её отчасти. Но и себя могу понять тоже.

— Бабушка, ты не огорчайся только, — всё же решает вставить своё веское слово Настя, когда провожает Марию Дмитриевну в прихожую и подаёт ей туфли. — Я скоро к тебе приеду. Мама сказала, что бабушки — это очень важно.

— Конечно, важно. И твоя мама была полностью права. Она всегда говорила исключительно умные вещи.

— Я не про ту маму. Я про маму Катю. Она это сказала вчера.

Один-ноль в пользу мелкой. На лице тёщи — удивлённое выражение, с которым она и выходит из квартиры, сухо и сдержанно прощаясь со всеми нами. И когда за ней закрывается дверь, я поворачиваюсь к Кате и Насте.

— Да. Бабушки — это очень важно. Тут не поспоришь.

И начинаю ржать.

Нервы — не иначе.