***

Такого не позволяла себе никогда и ни с кем. Даже с Вадимом, когда с ума сходили друг по другу. В сексе муж никогда не был настолько откровенным и требовательным, как сегодня Илья. И мне это нравилось. Сводило с ума так, что забыла о стеснении.

Вроде бы едва знакомый мне мужчина, а смогла отпустить себя рядом с ним настолько полно впервые в жизни.

Настя уже спала в одной из комнат, прижав к себе все свои подарки разом. Моя кукла, плюшевый мишка от Самойловых, машина, которую наверняка подарил Илья. Я улыбнулась, присев возле неё на край постели, и осторожно убрала с лица прядки волос.

Я гнала от себя мысли о случившемся и о том, что будет после того, что произошло между мной и Ильёй. Но они неизменно заполняли голову раз за разом.

Не начал ли он жалеть сразу же, едва мы успели сделать по жадному глотку кислорода в бесплодной попытке отдышаться? Что будет теперь? Не решит ли отдалиться от меня, следствием чего станет вероятность потерять общение не только с ним, но и с Настей?

Прислушиваясь к тихим голосам, доносящимся из гостиной, где Илья общался с Самойловыми, я не сводила с Насти взгляда, запечатлевая каждую секунду, проведённую с малышкой. Если она исчезнет из моей жизни, я просто не смогу этого перенести. И если исчезнет Илья — тоже.

Он смог затмить всё то, что испепеляло меня после ухода мужа. Так быстро заместил собой все мысли о Вадиме, что это пугало. Но бояться было поздно. Сейчас я понимала, что если бы у меня был выбор, я бы снова сделала его в пользу Ильи и тех сумасшедших эмоций, что он во мне рождал.

— Она теперь до утра проспит, пойдём, — шепчет он от двери, и я вскидываю на него глаза.

Кажется, даже заливаюсь румянцем, что на меня совсем не похоже. Илья смотрит на меня пристально, но больше не произносит ни слова. Не знаю, что хочет прочесть по моему взгляду, да и вряд ли смогу показать ему больше, чем то, что бушует внутри, стоит только ему приблизиться.

— Спать пойдём? — неловко уточняю, поднимаясь с постели.

— Да, Самойлова нам уже постелила.

Так и хочется уточнить: нам — это нам вместе или мы будем спать в разных комнатах, но я сдерживаюсь. Тем более, ответ на этот вопрос получаю сразу, стоит Илье привести меня в одну из спален дома.

— Если ты против, я лягу на диване в гостиной, — предлагает он, и я снова вынуждена сдержаться, чтобы не выкрикнуть короткое «нет».

— Нет. Я хочу с тобой.

И вижу, как на лице Ильи появляется выражение облегчения.

Я быстро стаскиваю с себя одежду, оставаясь в нижнем белье. Вроде бы скрывать больше нечего, но в голове мелькают мысли о том, не видно ли при приглушённом свете целлюлита на заднице. Едва успеваю проглотить готовый сорваться с губ короткий нервный смешок, когда Илья, прежде чем раздеться, уточняет:

— Не жалеешь?

Хочется отшутиться. Сделать то, что сделала бы ещё час назад в попытке перевести всё во что-то незначимое. Но в вопросе Ильи звучит столько всего, что мне совсем не до шуток. Сажусь на постели, обхватывая колени руками и пристально смотрю в ответ.

— Нет. А ты?

— И я нет.

И я рвано выдыхаю, а в груди словно бы ослабляется тугой узел. Илья ложится рядом, предварительно стащив одежду, закидывает руки за голову и я не могу отказать себе в том, чтобы повернуться и, подперев голову рукой, смотреть на него. Он лежит с закрытыми глазами, грудная клетка мерно вздымается в такт спокойному дыханию. На подбородке — двухдневная щетина, прикосновение к которой помню до сих пор. Хочется протянуть руку и разгладить пальцами суровую складку между бровей, но, пожалуй, на это точно не решусь.

— Так что там с Вадимом? — уточняет Илья так и не открывая глаз, и я невольно вздрагиваю.

Всё ещё не привыкла к тому, что он важные разговоры начинает вот так, без лишних предисловий. Или говорит вскользь и кратко то, что отражается внутри меня настоящим вихрем самых разнообразных ощущений. С Персидским всегда всё было иначе. Но хватит… Я слишком часто вспоминаю, как было с ним, а ведь он уже в прошлом. Тот, другой, мой муж, которого я так любила.

— Он хочет забрать у меня половину квартиры. Вернее, не так. Хочет, чтобы я освободила жильё и чтобы теперь там жил он с Майей.

Илья так резко распахивает глаза, что я вздрагиваю снова. Во взгляде тёмно-голубого оттенка столько всего, что даже не знаю, как реагировать. Удивление и злость — вот, пожалуй, основные чувства, и их много — целый океан.

— Ты серьёзно сейчас? — уточняет тихо.

— Абсолютно.

— А сама что об этом думаешь?

— Хочется послать его к чёрту. Вместе с Майей.

— Но получится вряд ли. Квартира записана на тебя?

— Да, но куплена в браке.

— Засада.

Киваю, тяжело вздыхая, и тоже ложусь на спину. Не хочется думать ни о Вадиме, ни о проблемах с квартирой. Не сейчас, не в эти несколько часов, что мы будем рядом с Ильёй. Пусть вот так, едва ли не на пионерском расстоянии.

— Я поговорю с ним, — вдруг произносит Илья, и мои глаза удивлённо расширяются.

— Не нужно. У тебя могут быть проблемы на работе из-за меня.

— И что?

— И…

И ничего. Мне нечего ему ответить, потому что дал чётко понять — ему плевать на вероятные трудности, если дело касается меня. И слышать это так невероятно важно, что хочется стать хотя бы на время той женщиной, которая не будет вынуждена решать свои проблемы сама. Наверное, глупо, ведь жизнь научила меня совсем иному. Только не могу сейчас отказать себе в этом удовольствии немного побыть слабой.

— И позже обо всём поговорим, — шепчу, проваливаясь в сон. Он наваливается сразу отовсюду, как будто то, к чему пришла мысленно, позволяет мне наконец расслабиться окончательно. Сквозь дрёму чувствую, как Илья плотнее укрывает меня одеялом и, словно ему нужно было время на то, чтобы решиться, обнимает рукой. И это фантастическое ощущение, оно дарит мне чувство полёта.

Всё остальное — потом. Сейчас просто спокойствие и крепкий сон.

Просыпаюсь тягуче-медленно, не могу впустить в калейдоскоп разноцветных сновидений утро с его проблемами. Но стоит понять, что в постели одна, сажусь резко, рывком. И чувствую, как в груди с силой колотится сердце.

До меня долетают приглушённые голоса из кухни, в одном из которых узнаю Настю, и я с облегчением выдыхаю. Страх, что Илья с дочерью могли уехать, исчезает.

Наскоро одеваюсь, завязываю волосы в хвостик. Мне нужно в душ, а потом — привести себя в порядок. Шокировать Илью своим прекрасным утренним видом совсем не хочется, хотя, кажется, он как раз из тех мужчин, которые не придают этому никакого значения.

После душа иду в кухню, чтобы поздороваться со всеми. Настёна спрыгивает со стула с криком: «Мама проснулась!», и я прижимаю её к себе. Встречаюсь взглядом с улыбающимся Ильёй. Сейчас он совершенно спокоен и кажется мне совсем другим. Даже эта складка на лбу, придающая ему устало-встревоженный вид, исчезла. Дико хочется есть, кажется, голодна настолько, что способна уничтожить всё, щедро приготовленное Лидией Иннокентьевной к завтраку.

— Садитесь, Катя, мы уже почти позавтракали, — отодвигает для меня стул Самойлов.

— Нужно было меня разбудить, — вздыхаю, усаживаясь за стол и устраивая Настю на коленях.

— Да отдыхали бы подольше. Воздух чистый, торопиться никуда не нужно.

— Мне нет. А тебе? — перевожу взгляд на Илью.

Так хочется провести с ним и Настей ещё один день, потому что тревожное предчувствие неминуемого появляется сразу, как думаю о необходимости возвращаться в город.

— А мне нужно. — Он растирает лицо ладонью, допивает кофе. — Сначала на работу заскочу, дела там оставил. А вечером к бабушкам едем.

Настя начинает дуть губы, и мне приходится отставить тарелку с блинчиками и наклониться к ней. Самой ужасно не хочется покидать это место, расставаться с Самойловыми, и с ней и Ильёй — в особенности. Но иначе не получится.

— Бабушки — это очень-очень важно, ты же знаешь.

— Знаю. Но я хочу туда поехать с тобой.

— Пока не получится. А вот завтра, если папа будет не против, вечером куда-нибудь сходим.

— Папа будет не против. Правда, папа?

— Правда.

Илья снова становится таким, каким его знала всё это время. Брови нахмурены, и когда выходит из-за стола, моё тревожное чувство только нарастает подобно снежному кому. Но сейчас, когда прижимаю к себе Настю, кажется, что справлюсь со всем, что бы ни случилось.

Мы возвращаемся в город под песни, льющиеся из динамиков и бесконечные вопросы Настёны. Теперь она уже открыто спрашивает, когда увидимся снова, и Илья сдаётся на пятом разе.

— Мы же сказали тебе — завтра. Значит, завтра.

Настя замолкает, а я уточняю:

— Ты злишься?

— Нет. Просто…

Он делает глубокий вдох, и я уже опасаюсь спрашивать о чём-либо ещё.

— Просто давай я подскочу к тебе, когда смогу. Малую у бабушек оставлю, чтобы она нам не мешала. Надо будет поговорить.

— Возьми меня с собой. Я буду сидеть тихо, — обещает Настя.

— Ты будешь сидеть хоть тихо, хоть громко, но у бабушек, — чуть повышает тон Илья, и малышка уже не протестует.

Мне совсем не нравится эти его слова про «надо поговорить», но раз есть такая необходимость, значит, есть.

— Хорошо. Я буду ждать тебя вечером.

Прощаемся возле моего подъезда, где я обещаю Насте, что завтра мы точно увидимся и отказываюсь от предложения Ильи проводить меня до двери в квартиру.

Поднимаюсь на свой этаж, вставляю ключ в замочную скважину и… улыбка сходит с моего лица, когда понимаю, что заперто изнутри.

Это ужасающее ощущение — в голову ударяет кровь с такой силой, что она начинает кружиться. Я вынуждена схватиться за стену, чтобы не упасть. Сумка с глухим звуком соприкасается с полом, пока пытаюсь прийти в себя. Перед глазами — тёмная пелена, пульс бешено стучит в висках. Начинаю колотить в дверь, уже представляя, что — вернее кого — увижу в моей квартире.

В моей!

Вадим открывает не сразу, наверняка выдерживает паузу. А когда всё же появляется на пороге с самой «милой» из всех возможных улыбок, цедит сквозь зубы:

— А! Вернулась. А мы тебя совсем заждались.

К горлу спазмом подступает тошнота. Хочется зажать рот рукой, чтобы только не вырвало прямо на Вадима, но я держусь и делаю глубокий вдох. Тот факт, что с ним приехала и Майя, которая тоже заселилась в мою квартиру, совсем не обязательно лицезреть собственными глазами. Всё более чем очевидно. Нутром чувствую её присутствие в моём доме.

Отталкиваю с дороги Персидского и вхожу в прихожую. Не разуваясь иду в свою спальню, и когда вижу, что в ней творится, едва сдерживаю отчаянный крик. Нет, здесь всё на местах, вернее слишком на местах, потому как половину вещей из гостиной перенесли в двенадцатиметровую комнату, от чего она превратилась в самый настоящий склад. Масштабы катастрофы переоценить сложно — всё, что я так заботливо расставляла, чему подбирала наиболее выигрышные места, свалено в кучи на постели, комоде и кресле.

Майя обнаруживается сидящей за столом в кухне — забралась с ногами на диван и листает какой-то журнал. Не мой. Такое желтопрессное дерьмо я не стала бы читать даже под страхом смертной казни. В кухне тоже видны следы её рук — на столе всё поделено пополам. Мои вазочка, сахарница и металлическая кованая салфетница убраны в сторону, а с другой стороны расставлены пара чашек, пачка чая и коробка с рафинадом.

В гостиную даже не иду — ясно, что там меня не ожидает ничего хорошего.

Мне нужно держать себя в руках. Не разрыдаться от бессилия и злости, что точат изнутри, а включить холодную голову и начать действовать. Это сделать катастрофически сложно — комок в горле стал огромных размеров и начал душить с такой силой, что мне не сделать глоток кислорода.

Персидский стоит в дверях кухни, из которой выхожу, снова отпихнув бывшего мужа с дороги. Орать на них? Требовать убраться? Уверена, это только повеселит и его, и её, а последнее, чего сейчас желаю — доставить этим сволочам удовольствие.

Даже воздух в квартире кажется отравленным. Моё жилище осквернили, превратили из дома в место, из которого уже хочется сбежать. И самое страшное — у меня нет ни единой мысли относительно того, что с этим делать.

Запираюсь в своей спальне и набираю 02. Наверное, глупо, но хотя бы там мне могут сказать, правомерно ли нахождение в моей квартире совершенно чужих людей. И когда мне отвечают, выпаливаю:

— В моей квартире погром! Пожалуйста, пришлите наряд полиции.

Всё же перехожу на истерику, но сдерживаться и дальше сил попросту нет. У меня уточняют детали, я диктую адрес, а когда слышу, что нужно ждать и ко мне скоро приедут, чувствую уродливо-слепящее облегчение.

Оно заполняет меня, но вскоре сменяется ужасом. Снова начинает тошнить, я не верю, что всё это происходит со мной. Ещё несколько часов назад я была в объятиях Ильи и чувствовала себя неуверенно-счастливой, сейчас же попала в самый настоящий ад на Земле.

Как я вообще могла жить двадцать лет с этим человеком и не видеть, какой он на самом деле? Ведь невозможно же даже предположить, что тот, кого знал «от и до», вдруг меняется на сто восемьдесят градусов за считанные дни? Или возможно?

«Персидская, рядом с тобой я и сам становлюсь правильным», — приходят мне на память слова мужа, которые говорил мне не раз. Тогда я не придавала им такого значения, как сейчас. Напротив, они казались мне таким интимным признанием, которого не делают люди, далёкие друг от друга. Теперь же взглянула на всё под другим углом.

У Вадима просто не было повода быть со мной таким, а сейчас есть с лихвой. И тут бесполезно спрашивать себя, как это вышло. Всё уже свершилось, осталось только сделать так, чтобы у меня появилась возможность держаться от всего подальше. И от бывшего мужа, и от его пассии.

Звонок в дверь понуждает меня испуганно вздрогнуть и тут же сорваться с места, чтобы первой выбежать в прихожую. Открываю дрожащими руками замок на двери, даже не убедившись, что это действительно наряд полиции, а не друзья Вадима и Майи, которых они позвали на новоселье. И когда в квартиру входят трое в форме, отступаю, испытывая болезненную эйфорию.

— Кать, ты что, вызвала полицию? — со смешком уточняет появившийся рядом Вадим. И так хочется прямо сейчас вцепиться ему в наглую физиономию и расцарапать её до крови.

Один из них представляется майором Вихровым, и я веду его по комнатам, сбивчиво рассказывая о том, что произошло. Почти сразу меня пронзает пониманием, насколько это покажется им неважным. Обычная семейная сцена между мужем и женой, находящимся на стадии развода, один из которых привёл в дом нового сожителя. Мерзко становится. И страшно. Что выгляжу полной дурой в глазах совершенно незнакомых людей. И что никто уже мне не поможет.

Майя всё это время сидит тихо, как мышь. Только здоровается с полицейскими елейным голосом, когда те заходят в кухню, чтобы осмотреть и её.

— Так, ну здесь всё ясно, — произносит Вихров, давая знак своим сотрудникам выйти. И когда те покидают квартиру, я отчётливо осознаю, что это конец. Помощи ждать от них не стоит.

— Екатерина Олеговна, как я понял, квартира принадлежит вам на праве собственности.

— Да.

— Куплена она в браке.

— Да. Мы с Вадимом сейчас разводимся.

— И скоро поделим и квартиру, я стану законным хозяином половины, — вставляет Персидский.

— Это мы ещё посмотрим, — цежу я, едва сдерживая эмоции. — Пока ты здесь никто.

— Я её покупал вместе с тобой. В браке. И на данный момент я твой муж. И здесь прописан.

Он ещё раз демонстрирует свой паспорт, который пять минут назад изучал Вихров. Ну какая же сволочь… Муж он мой! Подумать только!

— Екатерина Олеговна, такие дела решаются исключительно в судебном порядке. В данный момент у меня нет никакого основания для задержания Вадима Николаевича. Даже на составление протокола — ни одного повода. Ваш супруг имеет полное право находиться на этой жилплощади, а уж приводить гостей — и подавно.

Физически чувствую, как на лице Персидского расползается такая ухмылка, что он даже не думает её сдерживать. Но очень стараюсь не смотреть в сторону «мужа».

— А то, что мои вещи буквально выкинули из гостиной?

— У вас что-нибудь пропало?

— Нет. Вернее, я не знаю.

Видимо, растерянность в голосе, которую не могу сдержать, отражается и на лице, потому как Вихров тяжело вздыхает и кивает на дверь.

— Проводите меня, пожалуйста, Екатерина Олеговна.

Он что-то мне говорит, когда выходим на лестничную клетку. Что ему жаль, но ничем помочь они не могут. И что самым верным сейчас будет обратиться в суд, чтобы там уже решить все вопросы, связанные с квартирой. Я машинально киваю, а у самой ни мыслей, ни чувств, ничего. И наверное, так даже правильнее, иначе не знаю, чем именно бы окончился для меня этот день. Нервным срывом, как минимум.

Вихров спускается по лестнице, а я смотрю ему вслед и закусываю губу до боли. Я так не смогу. Даже сейчас тяжело возвращаться в квартиру, где меня ждут торжествующий Вадим и его любовница. Это так унизительно и так больно. И хочется просто спросить: «За что?», но в ответ услышу только ворох оскорблений и новых унизительных слов.

В памяти всплывает улыбающееся личико Насти, а на коже — горящим клеймом чувствую прикосновения Ильи. Они — мой островок спасения, за который хочу схватиться, словно утопающий за брошенный в воду круг. Лишь бы только и дальше были рядом…

— Ну какая же он всё-таки сука! — не сдерживаясь кричит Тамара, которая заехала за мной три минуты назад и только моими уговорами осталась внизу и не стала подниматься в квартиру.

Мы подходим к её машине, а она распинает Персидского на чём свет стоит и совершенно не гнушается использовать матерные слова для связки падежей.

— Том, тише, нас сейчас все соседи услышат.

— И пусть слышат. Пусть все знают, какая мразь поселилась прямо у них под носом.

Тамара дёргает ручку дверцы, не сразу открывает ту и едва не рычит от злости, а я чувствую, что успокаиваюсь. Ощущение, что осталась один на один со своей бедой, теперь поделено надвое.

— Так, дай мне отдышаться, — просит Тома, барабаня по рулю пальцами. — Иначе куда-нибудь врежемся, если поедем прямо сейчас.

— Окей.

— Ты вообще как? — поворачивается она ко мне.

А что я могу ей ответить? Ещё ночью была на седьмом небе, а сейчас на душе так дерьмово, хоть стреляйся?

— Плохо. Даже врать не буду. Из меня будто внутренности вытряхнули, перемешали и обратно запихнули.

— Поэтично.

— Если бы.

— Ладно. Мы сейчас к одному менту знакомому поедем. У меня с ним шуры-муры были пару раз.

— И как тебе не стыдно, Тома…

— Ну а что? Мент — он всегда в хозяйстве пригодится.

— И что он может сделать?

— Ну, не знаю, посоветует чего-нибудь может быть.

— Ладно.

Она всё же выезжает из двора, и я заставляю себя гнать прочь все мысли о случившемся. Даже представлять не хочу, что сейчас в моём доме сидят довольные по самую макушку Вадим и Майя. От этого только на душе станет ещё более скверно. Лучше думать о том, что делать дальше, и молиться, чтобы всё окончилось малой кровью.