***

Этот день, который мы проводим с Настей без необходимости нестись сломя голову на работу и в принципе смотреть на часы, какой-то совершенно особенный. Таких и не было никогда в моей жизни, даже когда мы просто гуляли рука об руку с Вадимом, юные, счастливые и беззаботные. Сейчас, когда малышка без умолку болтала, не забывая лакомиться шоколадно-сливочным мороженым, и когда бегала от клетки к клетке и восторженно охала и ахала, мне казалось, что никто и ничто не способно сравниться с этим восторгом, настоящим и искренним.

Сам же Персидский в этот момент мне представлялся кем-то настолько несущественным и неважным, что я удивлялась самой себе. Как я могла каких-то несколько дней назад считать, что моя жизнь кончена, если этот мужчина больше ей не принадлежит? Вот оно — настоящее счастье. В белоснежной панамке с цветами, купленной в одном из детских магазинов, бесконечно тараторящее и восхищающееся каждой несущественной мелочи.

— Мам… а это обезьяны?

— И это тоже, да.

— Они совсем другие.

Настя замирает возле одного из вольеров, в котором с самым безмятежным видом сидит какая-то рыжая мартышка. И я тоже застываю рядом с ребёнком.

— У тебя сейчас мороженое капнет.

— Да.

Хочется смеяться, но я сдерживаюсь, наблюдая за тем, как по крохотным пальчикам стекает липкая бежево-белая жидкость. Настя заворожена, и мне кажется, что совсем не стоит прерывать её созерцание какими-то воззваниями о делах земных.

— Ого! — восклицает, когда обезьяна ловко прыгает вниз. — Ты видела?

— Видела. А теперь давай отойдём и вытремся, а то ты сейчас вся измажешься.

Она — идеальный ребёнок. То ли настолько хочет мне понравиться, до сих пор, будто боится, что я перестану быть хотеть её мамой. То ли безупречно воспитана той, другой мамой. Спокойно даёт вытереть лицо и руки влажной салфеткой, не протестует, когда остатки мороженого в треснутом рожке отправляются в урну и вообще ведёт себя как самая чудесная малышка на свете.

Когда сидим в кафе, где я покупаю для Насти порцию пюре с котлетой, а она без лишних слов уминает еду за обе щеки, звонит Илья. Совершенно не представляла себе, что у меня будет когда-нибудь настолько захватывать дух от звонка мужчины, который совсем не является Вадимом Персидским. Это всё так странно, но одновременно правильно, что боюсь верить сама себе. И пусть Илья звонит только для того, чтобы узнать, как себя чувствует его дочь, я совершенно не могу избавиться от этих необычных ощущений.

— Алло, — хрипло отвечаю на звонок и тут же коротко откашливаюсь, чтобы произнести увереннее: — Я слушаю.

— Привет. — Он делает паузу, и я не могу понять, что именно за ней скрывается. — Как вы?

Это его «вы» окончательно выбивает почву из-под ног. Посылает по телу волны дрожи, и я совсем не хочу избавляться от чувства, что Илье не всё равно на то, как себя чувствую ещё и я.

— Мы отлично. Настя кушает сейчас. Мы мартышек смотрели. И медведей.

— Круто. Она нормально себя ведёт?

— Да. Просто прекрасно. А ты как?

— Я в порядке. Тебе на работу не нужно сегодня? А то я утром не сообразил.

Это тоже звучит закономерно. Илья просто ушёл сегодня из квартиры, в которой мы ночевали все втроём, будто семья, и вот теперь звонит перед тем, как вернуться с работы. Мы все вместе соберёмся за ужином и снова разойдёмся спать в разные комнаты. Только всё это самообман. Так не будет — мне только осталось дождаться того момента, когда это будет озвучено.

— Нет. Я с Томой переговорила и сказала, что не выйду.

— Хорошо. Не хочу, чтобы тебе это в нагрузку было.

Он замолкает, молчу и я. Будто чувствую, что сейчас услышу те самые слова, которые отчётливо дадут понять, как глубока была моя ложь, которой я потчевала сама себя. Настя тоже застывает, смотрит на меня так, что сердце заходится в рваном ритме. Она будто чувствует всё, о чём мы говорим и боится пошевелиться, чтобы не спугнуть то, в чём она так внезапно стала счастливой.

— Мне не в нагрузку, — отвечаю едва ли не шёпотом, растягивая губы в улыбке, чтобы успокоить ребёнка.

— Спасибо за это.

— Не за что…

Я бы многое могла сказать ему, но не хочу лишний раз напоминать Насте, что она — не моя дочь. И мне нужно научиться спокойно реагировать на то, что Илья так или иначе не оставит её жить у меня. Потому что это само по себе абсурдно. У меня нет никаких прав на этого ребёнка, а материнские чувства во всём этом учитываю только я.

— Я через пару часов Наську заберу, — слышу то, от чего так безуспешно пыталась закрыться.

Так и хочется засыпать Илью вопросами, главным из которых станет тот, что о следующей встрече, но я лишь сдержанно киваю, хотя, этого совсем не требуется.

— Хорошо. Мы как раз дома уже будем. В смысле, у меня… то есть, я хотела сказать…

— Я понял. Заберу у тебя дома.

Снова молчит, не торопясь окончить разговор, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы тоже промолчать. Если так остро воспринимается разлука на несколько дней с ребёнком, который для меня не родной, то что же чувствуют матери, у которых отнимают детей навсегда? Даже думать об этом страшно.

— Кать, я тут подумал.

— Да?

— Завтра малой пять лет.

— Ого! А я и не знала.

— Да? Я думал, она тебе все уши прожужжит.

— Нет. Ничего не говорила.

— Ясно. Мы вообще к бабушкам собирались, но у меня другая идея. Скатаемся за город втроём? Ты, Настя и я?

— А как же бабушки?

Хочется тут же ударить себя по лбу, потому что глупее вопроса придумать было невозможно. Видимо, с возрастом глупею, раз не могу сдержаться, когда на ум приходит такая ерунда, которую я тут же выпаливаю. Но Илья воспринимает вопрос нормально, наоборот, посмеивается, прежде чем ответить:

— Подождут. Мелкая будет счастлива, ты ей сама скажи, обрадуй.

— Хорошо.

Едва сдерживаюсь, чтобы не смеяться от накатившего облегчения, и Настя тоже несмело улыбается, ёрзая на стуле. Допивает сок залпом и терпеливо ждёт, пока я договорю.

— А за город — это куда?

— Да тут одна пара семейная нас позвала, когда узнала, что у Наськи день рождения. Я расскажу коротко, куда и чего, когда малую заберу. Там и решим, что с собой брать. А сейчас извини, у меня тут вторая линия минуты три прозванивается.

Он отключает связь, я даже не успеваю сказать «пока». Впрочем, это вполне в стиле Ильи — ошарашить и оставить наедине со своими мыслями. И мне остаётся только радоваться, что в этот раз сюрприз был более чем приятным.

— Насть, а ты чего не сказала, что у тебя завтра праздник? — интересуюсь у малышки, которая тут же поникает на стуле.

— Потому что я не могу тебя на него пригласить.

Всё более, чем ясно. Под бабушками подразумевалась ещё и мама Тани, которая совсем не будет рада наличию рядом с ребёнком «замены». И я вроде совершенно не должна испытывать горечи от того, что день рождения Насти мог быть отпразднован без моего участия, но почему-то, чёрт побери, испытываю! Впрочем, что толку об этом думать, если теперь всё иначе?

— А вот твой папа пригласил, — говорю невзначай, внимательно следя за реакцией малышки. Сначала на её лице появляется неверие, оно сменяется ликованием, но Настя тут же его «приглушает». И уточняет тихо:

— Правда?

— Правда. Завтра поедем все вместе к папиным друзьям на дачу. Круто?

— Да!

Она не сдерживается, вскидывает руки, смеётся, и я смеюсь вместе с Настей.

— А сейчас поехали домой. Папа заберёт тебя на сегодня, но завтра мы встретимся на твоём дне рождения.

Настя сомневается пару секунд, после чего кивает и слезает со стула. Теперь, когда у нас впереди ожидание новой встречи, предстоящее расставание уже не пугает. Ни меня, ни её. А сейчас иначе, наверное, быть не может. Слишком рано — для всего. Но так ведь будет не всегда, когда-то нам придётся что-то решать. Только мы все вместе подумаем об этом завтра.

А лучше послезавтра, потому что завтра — только Настин день.

Вскакиваю с постели раньше будильника, который безо всякой нужды установила на шесть утра. Со мной такого не было давно, когда просыпалась бы каждый час, боясь опоздать. Но сегодня миллион дел — уже в восемь упросила мастера маникюра принять меня, хотя салон открывается в десять. Потом нужно будет купить Насте подарок, а я даже не спросила, что у неё есть и чего бы она хотела. Кукол? Мягкие игрушки? Какие-нибудь развивающие игры? Не звонить же по этому поводу Илье? Мечусь по квартире, наспех собираясь в салон. И в этой торопливости тоже нет необходимости, но меня продолжает глодать чувство, что я обязательно задержусь и никуда не успею.

— Алло, Том! Только не убивай, — прошу сестру, когда ставлю кофемашину на нужный режим.

— Кать, ты рехнулась? На часах… Боже, что случилось?

В голосе Тамары теперь слышны неподдельные нотки тревоги, и мне приходится быстро заверить сестру, что всё в порядке.

— Я не потому звоню, что что-то случилось. Я… Мы едем с Настей и Ильёй за город.

Пауза.

Нет, я конечно же могла сообщить это Тамаре вчера вечером. Или сегодня, но позднее. Но почему-то вчера мне это казалось моей неприкосновенной тайной, а сегодня вдруг стало распирать от желания поделиться с самым родным человеком.

— Вот ты… напугала. Ну и хорошо. Слушай, а давай я досплю, а ты мне потом позвонишь и снова ошарашишь. А я сделаю вид, что слышу об этом впервые.

— Умеешь же ты обломать.

— Всегда рада. Давай, удачи. И не забудьте предохраняться!

Она кладёт трубку раньше, чем я успеваю совершенно справедливо возмутиться. Но улыбаюсь так широко, что если бы Тома видела меня со стороны, она бы всё поняла. Даже когда я наедине с собой, от мыслей об Илье в лицо бросается краска.

Теперь я часто рассматриваю себя в зеркале — и в одежде, и без неё. Понимаю, что сто лет за собой не ухаживала по-настоящему. Салон раз в год и то на день рождения Вадима — не в счёт. Мне казалось, что это неважно и не нужно. Ведь я уже два десятка лет замужем, и это таковым и останется. Но сейчас… Сейчас мне хочется это делать совсем не для кого-то, хотя, я бы солгала, если бы попыталась заверить себя, что мне не хочется быть красивой мамой для Насти или чтобы Илья дольше задерживался на мне взглядом. Сейчас мне хочется быть красивой для себя. Подумать только, как мало времени мне понадобилось, чтобы это случилось, стоило только встретиться с двумя людьми, о существовании которых я не подозревала каких-то несколько дней назад….

Выхожу из дома через пять часов, полностью собранная. Даже купила себе спортивный костюм, какой-то новомодный. По заверениям продавца в магазине, в таких сейчас девушки выглядят даже сексуальнее, чем в юбках-мини. И хотя Илья просил надеть что-нибудь максимально удобное, мне хотелось выглядеть на все сто.

В руках — коробка с куклой и сумка с вещами. А на губах — улыбка. Которая меркнет, когда вижу сначала Вадима собственной персоной, а следом — слышу его насмешливый голос:

— Всё в мамочку играешь на старости лет? Только промахнулась — надо было Илью усыновлять, а внучка бы комплектом шла.

Всё то, что поднимается внутри от этих слов — похоже на волну-цунами, высотой в несколько сотен метров. Впервые чувствую острое желание вцепиться в лицо собственного мужа. Такого не бывало даже когда ссорились по молодости. Но мне нельзя показывать, насколько остро реагирую на эти слова, потому что тогда ухмылка на лице Вадима станет ещё шире, и он победит.

— Персидский, ты бы уже развёлся со мной поскорее, а то я тебя невзначай дедушкой сделаю. Ну и заодно папой твоего заместителя. А мне бы не хотелось так тебя обременять.

Кладу вещи в машину, старательно сдерживая дрожь в руках, чтобы она была незаметна со стороны. Сама внутренне трясусь, не от страха — просто нервы ни к чёрту. И даже думать не хочу о том, что здесь мог забыть муж. Предположения, конечно, есть, но мне они очень и очень не нравятся.

— Мда? То есть, теперь развод тебя не пугает?

Вадим подходит ближе, придерживает водительскую дверцу, которую я пытаюсь открыть, и проходится по мне внимательно-цепким взглядом. Останавливается на новой причёске — простой, но идеальной, на маникюре. Скользит по обновке в виде костюма. Раньше бы этот взгляд, в котором на мгновение проскакивает искра восхищения, завёл меня, сейчас от него хочется отмыться.

— Он меня и раньше не пугал.

— Странно. А пространная речь в офисе говорит об обратном.

— Я просто тогда глупая была. Думала, мы как нормальные люди можем поговорить, но…

Пожимаю плечами, снова предпринимая попытку открыть дверцу, которую Персидский так и держит. Крепко, заставляя нервничать ещё сильнее.

— А с сосунком своим, значит, как нормальные люди говорите? Ну-ну.

— А это не твоё дело, Вадим. Уже — не твоё. Так что…

Всё же распахиваю дверцу и уже почти сажусь за руль, когда слышу то, за чем здесь Персидский:

— Если думаешь, что я нормально отнесусь к тому, что кто-то ещё на мою жилплощадь претендует, ты ошибаешься.

Теперь ясно, что именно волнует Вадима в первую очередь, а я — это так, всего лишь повод лишний раз блеснуть своим ядовитым «остроумием». Растянув губы в самой жизнерадостной улыбке из всех возможных, устраиваюсь в машине и прежде, чем захлопнуть дверь и уехать, цежу:

— Жилплощадь не твоя. Заруби это себе на носу, Персидский. В этой квартире живу я. И это неизменно.

Кажется, до меня доносится «посмотрим», когда с остервенением жму на блокировку дверей и завожу двигатель. Выруливаю на дорогу и только тогда выдыхаю. Снова накатывает дрожь — крупная, ощутимая. Меня колотит от злости, нервного напряжения и желания уехать как можно скорее из города, будто я бегу ото всего. А ещё накрывает липким страхом нехорошего предчувствия. Будто что-то вот-вот должно произойти, и я не смогу ничего с этим поделать.

— Праздник Насти. Сегодня праздник Насти, — повторяю вслух сама себе. — Это главное.

Теперь бы прогнать все остальные ощущения, только боюсь, это будет сделать не так-то просто.

***

Я сам не понял, как именно мне пришла в голову эта идея — позвать к Самойловым Катю. Но приглашение показалось мне вдруг таким правильным, что я усомнился всего на пару секунд прежде чем это сделать. Я совсем не собирался отмечать пятилетие малой у посторонних, по сути, людей, но сейчас, когда мы с Настей ждали Катю, и мелкая беспрестанно бегала к табуретке возле двери, чтобы посмотреть в глазок, не мама ли приехала, понял, что всё сделал верно.

— Насть, хватит. Я же сказал — мама приедет и отзвонится. Точка, — беззлобно окрикнул дочь, когда она в очередной раз стартанула в прихожую.

— А скоро?

— Я не в курсе.

В принципе, Персидская ещё даже не задерживалась, но я почему-то заразился этой тревожностью Насти и сам начал постоянно следить за временем. Казалось, вот в этот самый момент, когда я наконец чуть отпустил с поводка самого себя, всё пойдёт не так, как я на то надеялся. Например, Катя не сможет отправиться с нами, мелкая приболеет, Самойловы сообщат, что уезжают на Кипр…

М*я, я становлюсь мнительной барышней, а не мужиком двадцати пяти лет.

— Папа! Мама звонит! — орёт Настька из детской и тащит мой телефон, каким-то чудом оказавшийся у неё. И меня отпускает. Потом снова накатывает тревога, ровно до того момента, когда я отвечаю на звонок и слышу короткое:

— Привет. Я приехала.

И звездец… давно такого не чувствовал. Когда вдруг оттенки окружающей действительности меняются, и всё становится ярче и контрастнее.

— Привет. Окей, пара минут и мы внизу.

Подхожу к окну, будто мне нужно убедиться, что Персидская не соврала, и когда вижу её тачку, припаркованную чуть левее от подъезда, кричу Насте:

— Обувайся, мама приехала.

Сейчас произносить слово «мама» становится легче, чем раньше. И это тоже правильно. Наверное.

Мы рассаживаемся в машине молча. Гружу вещи Кати в багажник, туда же — наша с малой сумка, одна на двоих. Наська болтает сама с собой, когда устраивается в кресле, которое мне буквально всучила Персидская. Пристёгиваю дочь, отмахиваясь от платьев и ботиночек, идущих в комплекте с куклой, которую мелкая пытается вытащить из коробки вместе со всем прилагающимся скарбом, и сам сажусь за руль.

Катя устраивается рядом, какая-то необычно-молчаливая. Как будто стала другой за то время, что мы не виделись.

— Ты в порядке? — тихо уточняю, трогая тачку с места.

— Да. А что?

— Да ничего.

Я мог бы многое сказать, но молчу. Потому что мы только-только начали выходить на иной уровень общения. И потому что есть вещи, которые меня могут не касаться от слова «совсем».

Настёна щебечет что-то, то о новой кукле, то о своём поросёнке, которого умудрилась прихватить с собой. Я не особо прислушиваюсь, целиком и полностью сосредоточившись на дороге и своих ощущениях. А они странные. Контрастные такие, не похожие друг на друга.

Вроде и счастлив от того, что малая себе от восторга едва ли всю попу не отбила, а вроде и странно всё это, когда вот так Катя рядом и мы вроде как одна семья. На словах — не больше, но иначе ведь и не скажешь.

— Ты извини, — наконец подаёт голос Персидская, когда Настя замолкает, задремав с куклой наперевес в своём кресле. — У меня просто с отъездом из дома не особо всё сложилось.

— Что-то не так? Помочь могу?

— Да нет. Вадим просто заявился.

Она горько усмехается и отворачивается к окну — это ловлю краем глаза, сворачивая на дорогу, ведущую в сторону посёлка, где живут Самойловы. Не понимаю, что именно чувствую от слов «Вадим заявился». Вообще.

— Ясно.

Киваю, паркуя машину возле металлических ворот. Настя мирно дремлет в своём кресле, и наверное, будет самым правильным сейчас подумать не только о ней, но и о Кате.

— Если тебе тяжко всё это, и если шеф недоволен, я могу сейчас Наську тут оставить на полчаса и тебя отвезу в город, — предлагаю то, чего делать совсем не хочется. И когда вижу испуг, мелькнувший на лице Персидской, чувствую уродливое, но всё же облегчение.

— Нет! — Она не говорит это слово, скорее выкрикивает его. И быстро, будто я её вот-вот остановлю, добавляет: — Он просто настроение мне испортил своим приездом, но я сейчас себя в руки возьму и всё хорошо будет. Окей?

Б*я… я же совсем не это имел ввиду, но пояснить не успеваю. Из ворот выглядывает Самойлова, которая расплывается в широкой улыбке, следом — просыпается Настя с вопросом:

— Приехали?

И я киваю, берясь за ручку дверцы. Но прежде, чем выйти, говорю Кате:

— Позже договорим.

И она кивает в ответ.

— Внучка у них пропала. Я вроде как её ищу, — вполголоса рассказываю Персидской, когда мы отходим в сторонку.

Я — перекурить, Катя — потому что ей хочется расспросить меня о том, куда я её привёз. Тревожности в её глазах всё меньше, а извечного бабского любопытства — хоть отбавляй. И второе мне нравится не в пример больше первого.

— Вроде как?

— Ага. Вряд ли найдётся.

— Почему?

— Потому что. — Понимаю, что выходит чуть резче, чем того требует ситуация, и прибавляю: — Таких в полиции называют «без вести пропавшими».

— Понятно. А Насте Самойловы нравятся.

Насте они действительно нравятся. И она им — тоже. Даже молчаливый обычно Пётр Андреевич суетливо расставляет на столе тарелки, смеётся над тем, о чём ему рассказывает умудряющаяся не попасть никому под ноги мелкая.

— Наверное, глупо это, — наконец произношу, докуривая сигарету почти до фильтра.

— Что — глупо?

— К ним приехать. Я их третий раз в жизни вижу.

— Не глупо. Если ты это сделал, значит, тебе этого хотелось. А им радость какая, ты же видишь.

Она отходит к остальным, и я чувствую странную потребность вернуть Катю обратно. Просто стоять вот так с ней рядом и разговаривать обо всякой ерунде. Засада, млин. Совсем не этого я хотел, и уж точно совсем не это себе обещал.

— Илья Владимирович, выпьете со мной сегодня? — предлагает Самойлов, когда я подхожу к столу, за которым уже рассаживаются остальные.

Мне даже становится неудобно, когда вижу, сколько всего наготовлено — от тарелок с разными салатами и закусками начинает рябить в глазах.

— Да я вроде за рулём.

— А вы с ночевой оставайтесь. Лида вам постелит в гостиной. У нас комнат много.

Самойлов улыбается с такой надеждой, что окончательно становится неловко. Смотрю на Катю, и та кивает, молча отвечая на мой не заданный вслух вопрос.

— Наливайте. Только немного.

— А много и не выпьете. Моя настоечка, сам делал. Крепкая.

Он наполняет две небольших рюмки, пока Катя накладывает мне на тарелку салата. Настя расставляет на свободных местах куклу и поросёнка, чтобы угощать и их тоже. Прекрасный вечер под открытым небом в приятной компании. И абсолютно счастливая Настёна.

Значит, остаёмся.

Всё происходящее пьянит, а настойка только дополняет это ощущение кайфа, которое пью жадными глотками. Мы часто встречаемся взглядом с Персидской, и она уже не отводит глаза, а в них столько всего… настоящая адская пляска, которая поджигает мою кровь.

Поздний вечер уже загнал нас домой, где мы устроились на закрытой веранде. Настя — на руках у «бабушки Лиды», готовая вот-вот провалиться в сон, но всё ещё пытающаяся с ним бороться. Я — напротив Петра Андреевича, который вполголоса рассказывает о службе, а Катя — рядом со мной. Она пьёт вино и постоянно улыбается, такая уютная. Близкая.

— На Карельском перешейке кстати, мы с прелюбопытной штуковиной знакомство свели. Хрономираж. Слышали?

Пётр Андреевич делает паузу, которой бы позавидовали даже самые заправские актёры, и когда мы с Катей синхронно отрицательно качаем головами, продолжает:

— Солдатика встретили. Думали реконструкция какая-то, что ли. Одет по форме сороковых, с автоматом мимо прошёл, на нас и не глянул.

— Призрак, что ли? — удивлённо уточняет Катя.

Ещё не хватало нам на ночь глядя историй всяких про хрень, которой в реальности быть не может. Кошусь на малую, но она уже спит, так и оставаясь на руках Самойловой.

— Ну, призрак-не призрак, а явление из прошлого, — изрекает Пётр Андреевич, и только я собираюсь сказать всё, что думаю по этому поводу, как наверху, где-то на чердаке, раздаётся грохот.

— А у нас вот давно призрак живёт, — шепчет Лидия Иннокентьевна. — Но добрый, нас не трогает.

— Глупости, — усмехаюсь. — Не существует их. Так — страшилки для детей.

— Вот крест вам. Призрак как есть.

— А подняться на чердак можно?

— Можно, конечно, если не страшно.

Улыбаюсь шире. Напугали ежа голой попой. Уже собираюсь выйти с веранды и отправиться наверх, когда Персидская поднимается с кресла следом за мной.

— Я тоже хочу на чердак.

Эти пять слов пьянят ещё сильнее. Сейчас я готов сражаться хоть с полчищем привидений, хоть с самим собой. Впрочем, в моей личной войне почти выброшен белый флаг капитуляции.

— Идём, — киваю Кате и мы отправляемся на поиски доброго умертвия.

— А ты реально не боишься? Мне что-то страшно, — шепчет Персидская, стараясь держаться ко мне поближе. Мне это тоже нравится, так что возникает совершенно неуместное мальчишеское желание рассказать ей пару выдуманных историй, чтобы она испугалась ещё больше.

— Реально не боюсь. Я в такую херню не верю.

Свечу фонариком на телефоне, осматриваясь. Мы попали в настоящее царство старинных вещей. Ну или старых. Статуэтки, картины, стулья с изогнутыми спинками. Лама с потрёпанным бордовым абажуром.

— На месте призрака я бы тоже тут завёлся. Антураж самый подходящий, — мрачно шучу я, заглядывая в каждый уголок. Что и следовало ожидать. Никого.

— А здесь здорово.

Катя отходит на шаг от меня, и у меня снова вскипает в венах потребность вернуть её себе. Проводит пальцем по запылившемуся портрету, всматриваясь в изображение.

— Кажется, это Пётр Андреевич, только моло…

Договорить не успевает. Тонко вскрикивает и кидается ко мне, когда из тёмного угла выскакивает… чёрная кошка.

— Твою ж!

Инстинктивно сжимаю пальцы Кати, которая схватилась за мою руку. Можно же обделаться так — хоть веришь в призраков, хоть нет. Сердце колотится в горле, но виной этому не только «призрак коммунизма». Персидская близко, улыбается чуть смущённо, а глаза тёмные, как два бездонных колодца. И сейчас мне становится насрать на всё. Потом буду себя сжирать за то, что сейчас хочу сделать. И сделаю. Всё потом.

Сейчас — только голод по женщине, которую захотел сразу. Которая с ума сводит при одном на неё взгляде. Губы её в поцелуе сминаю, жадном и глубоком. Даже не целую — трахаю её рот. Она пахнет дурманом и давно забытыми ощущениями, и сейчас, когда сама льнёт ко мне, хочется только одного — иметь её так, как никогда никого не имел.

Телефон падает на деревянный пол, соприкасаясь с ним с глухим звуком. Фонарик не гаснет, только устремляет вверх луч света, в котором танцуют пылинки. Не знаю, как нахожу в себе силы сделать два шага до кресла, в которое усаживаюсь, так и продолжая прижимать к себе Катю.

Это какое-то сумасшествие, такое острое, на грани с болью. Опять бьёт по нервам ощущением нахлынувшего триггера, но теперь с ним можно сосуществовать. Он даже становится той перчинкой, от которой каждый новый вдох — как последний. И ломка — если отстраняю Персидскую даже для того, чтобы стащить с неё кофту. Пытается закрыться, когда срываю бюстгальтер. Шепчет короткое:

— Подожди.

И я отчётливо слышу сквозящий в слове страх, только понять не могу, чего боится. А мне уже на всё наплевать. Я хочу её до чёртиков, и меня сейчас не остановит даже апокалипсис, если ему вдруг взбредёт в голову случиться.

Всё же срываю кружевную ткань, шепчу хрипло:

— Руки опусти.

Она сомневается долю секунды, но покоряется, и у меня срывает все планки. Я всё вижу очертаниями в полумраке, но могу живо дорисовать в своём воображении. Обхватываю ладонью грудь — моя кожа темнее от загара, и контраст с молочной белизной заметен даже в полумраке.

Б*я… чувствую себя так, будто мне снова шестнадцать, и у меня первый секс. Член в штанах готов взорваться, когда подаюсь вперёд и обхватываю твёрдый сосок губами. Пальцы Персидской в моих волосах, притягивают голову ближе. Теперь в Кате нет стеснительности, она откровенно и бесстыдно подставляет моим губам и рукам всю себя.

Не знаю, как могу сдерживаться, потому что дикое желание оказаться в ней прямо сейчас, сводит с ума. Поднимаюсь вместе с Катей с кресла, стаскиваю с неё остатки одежды, а у самого хватает терпения только приспустить кромку спортивок и, подхватив Персидскую под попу, прижать к стене.

Она вскрикивает, принимая меня в себя. Приходится закрыть глаза и вспомнить таблицу Брадиса, чтобы только не спустить после первого движения.

— Чёрт… резинки нет.

Пять баллов, Григоренко. Очень «вовремя».

— Я предохраняюсь…

И больше не остаётся ничего. Это не секс и уж тем более не занятия любовью. Всё превращается в голодный, животный трах, а иначе и быть не могло. Все мои потребности и желания сосредоточены в одной-единственной женщине, которую я беру жадно, в которую вбиваюсь глубоко и резко.

А она принимает всё, полностью подчиняясь, даря мне в ответ фантастические ощущения. Всё же стаскивает с меня футболку, царапает плечи и спину. Хочу, чтобы на коже остались следы, на которые я буду смотреть и знать, что на эти бесконечные несколько минут принадлежал другой. А что будет после — по херу.

Мы отражаемся в старом запылённом зеркале — два нечётких силуэта, и это самое охренительное, что я видел за последнее время. Возбуждение достигает запредельных величин, когда выхожу из Кати, но только для того, чтобы развернуть её спиной к себе и лицом к зеркалу.

— Ты безумно красивая, — шепчу ей на ухо, прикусывая мочку. — Офигенно.

Ласкаю пальцами её влажное лоно, пока она стонет. Пытается сдержаться, а я уже знаю, что мне будет мало этого раза. Я захочу её снова и снова. Захочу остаться наедине, чтобы мы оба могли позволить себе всё. И Персидская уже будет кричать подо мной от наслаждения, не боясь, что нас услышат.

Вхожу пальцами в её податливое тело, она откидывает голову мне на плечо.

— Илья…

Мать твою… никогда ещё моё имя не произносили так. Никогда ещё от этого не срывало тормоза. Медленно и нежно у нас будет потом, сейчас меня ни на что не хватит. Пальцы сменяет член, я снова начинаю двигаться — быстро, жёстко, отрывисто, упиваясь стонами Кати и тем, какая она горячая и влажная, только для меня. И когда сжимает меня собой, заводя руку за спину и впиваясь пальцами в моё бедро, взрываюсь внутри вместе с ней.

С моих губ срывается звериный рык — удовольствие за гранью, слепящее, острое, сбивающее с ног. Не хочется покидать ни Персидскую, ни это место. Там, за его пределами до меня обязательно дойдёт со всей отчётливой ясностью то, от чего сейчас отмахиваюсь. А здесь совсем другой мир, поделённый на двоих.

— Вещи все в пыли.

Мда… ещё пять баллов, на этот раз за самое идиотское окончание потрясного секса. Отпускаю Катю, возвращаю штаны на место и начинаю поднимать с пола брошенное барахло. На Персидскую не смотрю, сам не знаю, почему. Хотя, наверное, всё же знаю — не хочу видеть сожаления на её лице. А оно вполне может там появиться, когда осознает, что именно произошло.

Это Настя, которая называет её мамой, нужна Персидской, а вот прицеп в виде её отца. Чёрт… послать бы эти идиотские мысли, хотя бы сейчас.

— Идём? — оборачиваюсь к Кате, которая уже успела привести себя в порядок и теперь пытается расчесать волосы пальцами. Наверное, будет правильным сделать вид, что всё случившееся — абсолютно нормально. И Персидская, кажется, полностью со мной в этом согласна.

— Идём, — чуть хрипловато отвечает она, и мы возвращаемся туда, где нас ждут Настя и Самойловы.