44. Сердцебиение камня

Помещения Шантосе

Обретя точку опоры в виде таинственного исчезновения слуг, Изабо превратилась из охотника, бредущего по следу, в скрупулезного картографа. Их совместный с Жюстином план вступил в новую, методичную фазу, где главным инструментом становилось не зрение, а иные чувства, обостренные до предела, словно у зверя, чующего добычу сквозь толщу лесной подстилки. Изабо не искала дверь, она искала ее дыхание, сердцебиение, ее незримый отпечаток.

На следующее утро, когда замок лишь начинал пробуждаться в предрассветной сизой мгле, она уже стояла в галерее. В руках она сжимала тяжелый медный подсвечник, где трепетало единственное пламя, — маленькое, послушное солнце, призванное вывести на чистую воду местного демона. Она двигалась медленно, ее тень плясала на стенах, на которых горделиво застыли предки де Лаваля.

Пламя горело ровно, его язык был направлен строго вверх, красновато-золотистый и почти недвижимый. Шаг. Еще шаг. Но в одном месте, меж двух ничем не примечательных каменных плит, с пламенем случилась странность. Оно не просто дрогнуло, оно резко рванулось в сторону, вытянувшись в горизонтальную оранжевую полоску, словно пытаясь сорваться с фитиля. Изабо остановилась и склонилась к стене. Сквозняк, струившийся из щели, был ощутим даже кожей ее лица.

«Нашла, — беззвучно прошептала она,— Нашла твое дыхание, чудовище».

Но одного дыхания было мало. Нужен был стук его сердца. Изабо дождалась часа, когда замок, насыщенный дневной суетой, наконец, замолк, погрузившись в кратковременный, поверхностный сон перед ночной стражей. Все затихло.

Изабо вернулась в галерею, прильнула к холодному камню там, где пламя выдало присутствие сквозняка. Сначала она не слышала ничего, кроме собственной пульсации крови в ушах. Затем возник глухой, отдаленный звук, рожденный, казалось, в самых недрах земли. Неясный, металлический лязг, будто кто-то с силой передвинул тяжелую железную цепь или массивный засов, ржавый от времени и сырости. Звук был приглушенным, обезличенным толщей камня, но он был реальным и почти осязаемым.

«Оно бьется, — мысленно усмехнулась Изабо, отстраняясь от стены,— Бьется твое железное сердце, герцог-предатель. Кто же ты там, в своей каменной колыбели? Алхимик? Колдун? Или просто безумец, что боится дневного света?»

Она опустила глаза на пол. Плиты здесь были одинаково стары. Но одна… та самая, у которой пламя вело себя столь странно, была иной. Ее поверхность была отполирована до матового, блеска бесчисленными прикосновениями подошв, а по краям, в пазах между камнями, где у ее соседок лежал бархатистый почти нетронутый слой серой пыли, здесь была чистота, будто эту плиту регулярно сдвигали и возвращали на место.

«Вот она, — заключила Изабо с торжеством,— Дверь. Самая настоящая дверь. И ею пользуются так часто, что камень отполирован, как в королевской опочивальне. Какое трогательное пренебрежение к собственной безопасности, мой дорогой герцог. Ты прячешь замок, но оставляешь начищенную ручку».

Она выпрямилась, отступив на шаг, и ее внимательно сузившиеся глаза скользнули по плите, по стене и гобелену, запоминая. Теперь она не просто верила в существование тайны, она знала и держала ее в руках. Этот ключ еще не отпирал замок, но уже лежал в скважине, оставалось лишь повернуть его.