46. Последняя жертва

Подземелья Шантосе

Анна сидела над развернутым фолиантом в глубине лаборатории. Свет ламп падал ровным кругом на пожелтевшие страницы, испещренные тайными знаками, что она с таким трудом начинала постигать. Именно в это время она уловила неясный и чужеродный для покоев герцога звук.

«Это существо? — подумала она. — Оно же не выберется из колбы? Я просто посмотрю».

Отложив перо, она поднялась и, подойдя к сокрытой за гобеленом двери и нажала на два потайных орнамента. Создание, бывшее для нее символом ужаса, но и доказательством цены, которую платил герцог за их будущее, пульсировало в хрустальной сфере.

Анна выдохнула и повернулась, чтобы уйти, но в тот же миг застыла изваянием. В дальней стене появился новый проход, которого Анна раньше не видела. Сквозь заполненную питательной жижей колбу виднелась еще одна зала. Анна медленно подошла ближе.

Перед зияющим проходом стояла бледная Изабо, с глазами, полными животного страха. Она дрожала, прижавшись спиной к стене, и ее взгляд метался по комнате, не видя ничего, кроме внутреннего кошмара.

— Изабо! — воскликнула Анна, делая еще один шаг вперед.

Этот звук, казалось, вырвал Изабо из оцепенения. Она рванулась к сестре, упала к ее ногам, вцепившись дрожащими пальцами в складки ее платья.

— Анна! Милая, родная моя! — прерывисто забормотала она, захлебываясь слезами и ужасом. — Я увезу тебя! Сию же минуту! Мы бежим отсюда, из этого проклятого места, от этого… чудовища! Ты видишь? Ты видишь, что он сотворил⁈

Она судорожно ткнула пальцем в сторону гомункула.

— Прости меня! Прости за все! За то, что предала, за то, что завидовала… Я любила Жюстина, да, любила! Но это ничего! Ничего не значит! Я все устрою! У меня теперь есть состояние, связи при дворе… После того как этого изверга признают еретиком и сожгут на костре, я представлю тебя самому королю, найду тебе нового мужа, мы забудем этот кошмар как страшный сон!

Ее речь была безумной смесью откровений и обещаний, а в глазах горела искреннее, пусть и запоздалое, раскаяние. Анна медленно, словно в трансе, покачала головой и брезгливо вырвала край платья из сведенных судорогой пальцев сестры. В ее обычно ясных глазах вспыхнул непримиримый огонь.

— Молчи! — резко произнесла она, — Ты ничего не понимаешь! Я люблю его. Я выбираю его и не предам никогда. Ни ради тебя, ни ради спасения собственной души, которую ты так легкомысленно предлагаешь выменять на положение при дворе!

Изабо замерла, и на ее лице, искаженном гримасой страха, медленно проступило иное чувство — омерзение. Она поднялась с колен, отступая на шаг, и ее взгляд скользнул по Анне, по колбе с гомункулом…

— Любишь? — ее голос сорвался на визгливый, истеричный смех. — Ты любишь это? Эту мерзость? Эти кощунственные книги? Ты… ты и сама стала такой же! Колдуньей! Еретичкой! Ты впустила эту тьму в себя! Я вижу ее в твоих глазах!

Изабо больше не могла находиться рядом с сестрой, которая превратилась в нечто чужое, непонятное и пугающее. Она развернулась и бросилась прочь, туда, откуда доносился тусклый свет и где, как ей помнилось, был выход.

— Изабо, стой! — крикнула Анна и бросилась за ней.

Ослепленная паникой, Изабо влетела в круглую залу с чудовищным механизмом. Ее заплетающиеся в длинном платье ноги поскользнулись на отполированном до зеркального блеска камне. Изабо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с коротким, обрывающимся криком рухнула на одно из тринадцати сидений.

Раздался оглушительный щелчок. Механизм содрогнулся и пришел в движение. Железные наручники безжалостно сомкнулись на запястьях Изабо, заглушив ее последний вопль. Бронзовый механизм, подобно чудовищным жерновам, смял безвольное и хрупкое тело Изабо, разрывая его, ручьи крови заструились по желобам, напитывая сакральной мощью неведомый ритуал. Несколько томительных минут, и механизм впитал в себя последнюю, необходимую ему жертву.

Застывший крик Анны так и не сорвался с губ. Голубоватые лампы вспыхнули особенно ослепительно и ярко.

И тогда на металлическом кресле, где еще недавно безжизненно распласталось тело Изабо, начало проявляться нечто. Сначала это была лишь клубящаяся дымка, но с каждой секундой она обретала форму, плотность, черты. Это было рождением, мучительным и величественным появлением из тьмы. Образ колыхался, как мираж, то обретая человеческие черты полные неземной, леденящей красоты, то расплываясь в абстрактные очертания. Но голос был знаком. Он не звучал в ушах, а словно возникал прямо в сознании, вибрируя и пронизывая:

— Зачем тебе тот, кто вечно борется, кто цепляется за свою жалкую волю? — прозвучал торжественный голос, — Его сопротивление… его упрямство… все это лишь помеха на пути к подлинной силе. А вот ее страх… ее жизнь, о, это была изысканная пища. Последний ключ, повернувшийся в замке, что держал меня так долго.

Анна не могла пошевелиться, но и не могла отвести взгляд от возникающего существа. Она чувствовала, как ее рассудок, цепляющийся за остатки веры в Жиля, в их любовь, трещит по швам, не в силах вместить раскрывающуюся бездну.

Существо сделало шаг вперед, и его форма на мгновение обрела четкость — высокий, статный силуэт, лицо ослепительного, почти болезненного очарования, но лишенное какой-либо теплоты или души.

— Ты сделала свой выбор, — продолжил голос с ужасающей нежностью,— Я знаю, ты отвергла светлый, такой хрупкий мир ради мощи, что таится во тьме. Ты добровольно осталась в этих стенах, пропитанных моим дыханием. Ты впустила меня в свое сердце и взрастила в своей утробе новую жизнь, что будет принадлежать нам. Теперь прими же и меня. Полностью.

Сущность протянула руку. Это был изящный, аристократичный жест, но в нем не было просьбы. Это был жест хозяина, забирающего свое.

— Трон этого мира пустует, — голос не давал права на отказ, — Мы займем его вместе.