ПРОЛОГ

Москва, осень 1994 года

Город пах бензином, жареной картошкой из ларьков и деньгами - этими новыми, хрустящими, еще пахнущими типографской краской купюрами, которые меняли на «шестисотые» «Мерседесы» и малиновые пиджаки с такой лёгкостью, будто речь шла не о состояниях, а о мелочи на мороженое. Деньги тогда пахли потом, кровью и надеждой - странной, пьянящей смесью, от которой кружилась голова у целого поколения. По ночам стреляли. Редко, но метко - так, что к утру трупы увозили чёрные «воронки», а город просыпался с тем же запахом: бензина, шаурмы и всё той же надежды, которая, как известно, умирает последней. В этом городе можно было исчезнуть за один вечер. Или найтись. Или найти то, чего не искал, - судьбу, любовь, смерть - всё сразу, в одном флаконе, завёрнутом в шуршащую обёртку девяностых. Она приехала на Курский вокзал с маленьким чемоданом - дерматиновым, ещё бабушкиным, с оторванной ручкой, перемотанной синей изолентой. И с верой. С той самой верой, которую не купишь ни за какие деньги. Кто она была? Девятнадцать лет, сто пятьдесят два сантиметра роста, сорок семь килограммов веса - вместе с одеждой и этим дурацким чемоданом.

Маленькая, хрупкая, почти невесомая - таких называют «былинками», «тростинками», «не от мира сего». Волосы - тёмно-русые, почти пепельные, заплетённые в косу такой длины, что кончик её касался поясницы. Коса была уложена венцом вокруг головы - по-деревенски, по-бабушкиному обычаю, - и от этого лицо её казалось ещё меньше, ещё беззащитней, похожим на иконописный ЛиК. Глаза. О них стоило сказать особо. Большие, серо-голубые, с такими длинными ресницами, что они отбрасывали тень на верхнюю часть щёк, - глаза эти смотрели на мир с выражением постоянного, затаённого удивления. Казалось, она всё время ждёт чего-то - то ли чуда, то ли подвоха, то ли просто не может привыкнуть к тому, что мир так велик, так шумен, так страшен. В глубине этих глаз, если присмотреться, можно было разглядеть что-то ещё твёрдость. Тонкую, как волосок, но несгибаемую.

Кожа её была бледной - не городской болезненной бледностью, а той особой, молочной белизной, какая бывает у людей, выросших на реке, в тени

старых ив, под северным, нежарким солнцем. На скулах - редкие веснушки, почти незаметные, появляющиеся только весной и сходящие к осени.

Руки. Маленькие, с тонкими пальцами, но с ранними мозолями - следами работы в огороде, стирки, ухода за лежачей бабушкой. Эти руки умели всё: месить тесто, полоть грядки, перевязывать раны, держать иконку, когда бабушка читала молитвы. Они были созданы для нежности, но жизнь уже успела научить их терпению. Она не была красавицей в привычном смысле - не той яркой, броской красотой, от которой у мужиков перехватывает дыхание. Но в ней было что-то другое: порода. Та самая внутренняя порода, которая не зависит от одежды, косметики или манер. Её нельзя было не заметить - даже в толпе, даже в грязи, даже в том убогом одеянии, в котором она приехала: старенькое пальто не по размеру, вязаная шапка, стоптанные сапоги. Она была похожа на птицу. На ту самую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрела на небо.

Она ещё не знала, что Бог иногда отвечает очень странно - посылая не ангелов, а монстров. И что монстры эти могут оказаться ближе, чем ангелы. Его звали Борис. Для своих - просто Котёл. Для врагов - смерть. А третьего она встретила в лифте. У него были руки в краске и глаза, которые видели то, чего не видел никто: красоту там, где остальные видели только грязь.

Эта история началась с выстрела. А закончилась - любовью.

Или наоборот. В те времена уже никто не понимал, где начало, а где конец.