Глава 1. БАБУШКИН ДОМ

Кимры, октябрь 1994

Дом, в котором Марта прожила девятнадцать лет, стоял на окраине Кимр, приткнувшись к косогору так, будто боялся свалиться в Волгу. Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну подкрашивала голубеньким - той самой краской, что оставалась ещё от деда, - он пах деревом, старыми половицами и пирогами. В этом доме она родилась, в этом доме выросла, и казалось - в нём же и умрёт, когда придёт срок. Но сроки, как известно, пишутся не нами.

В девятнадцать лет она была той самой «девкой на выданье», про которую деревенские бабы говорили: «Хороша, да больно тиха. С такой не пропадёшь, но и не разгуляешься». Тихая - это было главное слово про Марту. Тихая, незаметная, умеющая сидеть в углу и не отсвечивать. Бабушка воспитала: «Не высовывайся, девка, скромность красоту красит».

А красота в ней была. Особая - неброская, северная, волжская. Такие лица писали старые мастера на иконах: овал мягкий, чуть удлинённый книзу, нос тонкий, с лёгкой горбинкой, губы - не пухлые, но чётко очерченные, с припухлостью, которая появлялась, когда она волновалась или плакала. Главное же - глаза. Большие, серо-голубые, обрамлённые длинными, чуть рыжеватыми на кончиках ресницами. В них была глубина - не та, что бросается в глаза сразу, а та, в которую надо вглядеться, чтобы увидеть.

Бабушка часто говорила: «У тебя глаза дырявые, Марта. Всё видят, всё принимают, ничего не отдают обратно. Такие глаза дар и наказание одновременно». Волосы она носила в косе - с детства привыкла, да и бабушка не разрешала стричься: «Девичья краса - коса». Коса была густой, тяжёлой, мыть её приходилось долго, сушить - ещё дольше, но она не жаловалась. В бабушкином доме вообще не принято было жаловаться. Жаловаться грех.

Работать - спасение.

Тело её было тонким, почти мальчишеским - широкие плечи (от гребли, от вёсел, от таскания воды), узкие бёдра, маленькая, почти плоская грудь, которую она стеснялась и прятала под бабушкиными кофтами. Но в этой тонкости была особая стать - гибкая, текучая, как у ивы над водой. Движения её были плавными, неторопливыми - сказывалась привычка к тяжёлому деревенскому труду, где каждое движение должно быть точным и экономным, иначе к вечеру просто упадёшь.

Она не знала, что со стороны это выглядит красиво. Не знала, что мужчины- местные, кимрские - заглядываются на неё, когда она идёт к реке с коромыслом, или наклоняется за картошкой, или просто стоит на крыльце, подставив лицо солнцу. Не знала - потому что бабушка не учила её этой науке. Бабушка учила другому: терпению, молитве, работе.

Пироги у бабушки были особенные. С капустой, с грибами, с яблоками - но главное, с любовью. Бабушка Агафья Петровна, сухонькая, быстрая, с натруженными руками и глазами, которые видели насквозь, умела вкладывать душу в каждое движение. Месила тесто, приговаривая молитвы, и Марта, маленькая, сидела тут же, на лавке, наблюдая за этим таинством.

- Тесто, Марта, оно живое, - говорила бабушка, осыпая руки мукой. - Его бить нельзя. Его любить надо. Тогда и пирог получится - загляденье. И Марта училась любить. Училась так, как умела: молча, глубоко, навсегда. Всю свою нерастраченную нежность она отдавала бабушке, дому, реке, этим старым ивам за окном. Она не знала, что скоро эту нежность придётся отдавать другим. И что другие будут совсем не похожи на ивы и на бабушку. Марта любила этот дом. Любила просыпаться под петушиный крик, любила бежать босиком по росе, любила запах сена, привезённого с покоса, любила вечера, когда они с бабушкой сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на закат.

Счастье, оно не в деньгах, внучка, - говорила бабушка, глядя на догорающее солнце. - Счастье - это когда ты дома. Когда есть кого любить и кто тебя любит. Запомни. Марта запоминала. И думала, что так будет всегда.

Она ещё не знала, что дом может рухнуть. Что любовь может умереть вместе с человеком. Что счастье - это не то, что имеешь, а то, что успел удержать. 

Бабушка умерла в начале октября.

Умерла тихо, во сне - легла вечером, сказав: «Что-то я притомилась, Марта»,а утром не проснулась. Лежала с лицом спокойным,

умиротворённым, будто и не уходила никуда, а просто решила поспать Марта три дня не могла плакать. Сидела рядом, держала бабушкину руку уже холодную, восковую - и смотрела на неё. В голове было пусто и звонко, как в колодце, с которого сняли крышку. Плакать начала только на похоронах, когда гроб опускали в землю. Слёзы текли сами, заливая лицо, капая на чёрный платок, который она повязала по бабушкиному обычаю. Рыдала негромко, по-бабьи, в голос - как учили, как было принято, как сама бабка когда-то голосила по деду.

И в этот момент - впервые в жизни - она почувствовала, что в ней что-то ломается. Что-то важное, опорное, то, что держало её все девятнадцать лет.

Мир стал зыбким, ненадёжным, чужим.

Люди смотрели, качали головами: сирота, мол, одна теперь, ни кола ни двора. Кто-то вздыхал, кто-то крестился, кто-то уже прикидывал, как бы хапнуть кусочек от бабкиного наследства - домишко-то хоть и старый, а на берегу, земля под ним небось чего-то да стоит.

Тётка Клавдия, бабушкина дальняя родственница, объявилась на третий день после похорон. Приехала из Москвы, шумная, крашеная, в короткой юбке и с золотыми зубами - тогда это было модно, Марта таких в Кимрах не видела.- Ну, здравствуй, сиротка, - пропела тётка, оглядывая дом хозяйским взглядом. - Чего тут у вас?

Марта молчала, глядя на неё исподлобья. В этом взгляде

ИЗ-ПОД длинных, чуть влажных ещё от слёз ресниц - было что-то, от чего тётка на мгновение смешалась. Не по годам взрослая твёрдость. Умение смотреть в самую суть.

Но только на мгновение.

Тётка прошлась по комнатам, поцокала языком, пощупала занавески, заглянула в печь.

- Хоромы, - заключила она. - Только старьё всё. Развалюха.

- Бабушка здесь жила, - тихо сказала Марта. - И я жила.

Ну пожила и хватит, - отмахнулась тётка. - Собирайся, племянница. В Москву поедешь.

Зачем?

Затем, что здесь тебе делать нечего. Молодая, красивая, в Москве таких денег заработаешь - не то что в этом захолустье. А дом я оформлю на себя. По родству. Пока ты там устроишься, я тут похлопочу. Красивая. Тётка сказала это равнодушно, как констатируют факт: стол деревянный, небо синее, девка красивая. Марта не придала значения. Она вообще не знала себе цены - ни в деньгах, ни в человеческом внимании, ни в том, что будет дальше.

Марта смотрела на неё и не верила. Как можно оформить дом, в котором ты и не жил никогда? Как можно выгнать человека на улицу, когда у него только что бабушка умерла?

Но тётка была настойчива. Приехал какой-то мужик в спортивном костюме, с бычьей шеей, покрутился вокруг, поговорил с тёткой по-свойски, глянул на Марту маслеными глазами:- Хороша девка. Не пропадёт.

Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь - оценивающе, прикидочно. И Марта вдруг поняла: она здесь больше не дома. Дома больше нет. В тот же вечер она собрала чемодан. Взяла самое нужное - смену белья, бабушкину иконку Казанской Божьей Матери, несколько фотографий, горбушку хлеба и сто рублей, которые бабушка прятала под матрасом «на чёрный день».

День оказался чернее некуда.

Ночью, когда тётка уснула в бабушкиной постели (не постеснялась, не побрезговала), Марта вылезла в окно и побежала на станцию. Бежала через огороды, через пустырь, через железнодорожный переезд - и всё время казалось, что сзади кто-то дышит, догоняет, вот-вот схватит за плечо.

Коса её, распустившаяся от быстрого бега, хлестала по спине, путалась в руках, но она не останавливалась - бежала, как заяц, как зверёк, спасающий свою шкуру.

На станции села в первый попавшийся поезд. Электричка до Москвы была битком - рабочие, студенты, какие-то подозрительные типы с сумками. Марта забилась в угол, прижала чемодан к груди и смотрела в окно, за которым проплывали огни, дома, станции - всё чужое, всё не её.

«Бабушка, - думала она, глотая слёзы. - Ты видишь? Я еду в Москву. Я не знаю зачем. Ты там помоги мне. Не оставь».

Поезд стучал колёсами, унося её в неизвестность.

А в окне, в тёмном стекле, отражалась девушка - маленькая, бледная, с огромными глазами и распущенной косой. Она смотрела на себя и не узнавала.

Та девушка была красивой. Та девушка была сильной. Та девушка могла выжить. Марта ещё не знала, что это правда.