Глава 4. КВАРТИРА КЛЕТКА

Москва, октябрь 1994

Джип остановился возле высотного дома на Котельнической набережной Таких Марта не видела даже по телевизору - сталинские высотки, мрачные и величественные, с башенками, шпилями и тяжёлыми, внушающими трепет фасадами. Внутри пахло дорогим лифтом - кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо чужим, столичным, недоступным.

Её завели в квартиру на тринадцатом этаже и просто оставили. Дверь захлопнулась с тем особенным, металлическим звуком, какой бывает только у очень дорогих, очень надёжных замков. Марта стояла в прихожей и не могла двинуться с места.

Квартира была огромной. Такой огромной, что в ней можно было заблудиться. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах - и одновременно бардак, запустение, следы мужского, холостяцкого быта, в котором женщины не было давно, а может, и никогда.

Дорогая итальянская плитка на полу, но в углах - пыль и окурки. Кожаный диван, но на нём - гора несвежей одежды, брошенной как попало. Огромный японский телевизор «Sony» с видеомагнитофоном, а на журнальном столике пустые бутылки из-под коньяка, немытая посуда, пепельница, полная бычков. Марта медленно прошла в комнату, стараясь ступать бесшумно, будто боялась разбудить зверя. Пальто её, старое, промокшее под начинающимся дождём, противно липло к телу. Волосы, так и не приведённые в порядок после подвала, падали на лицо спутанными прядями. Она чувствовала себя грязной, жалкой, чужой в этом холодном великолепии.

Пахло табаком, перегаром и ещё чем-то тяжёлым, мужским, въевшимся в стены за долгие годы.

На стене висела огромная картина - девушка с веслом, какие висели во всех советских санаториях, неуклюжая, безвкусная, но почему-то трогательная в своей старомодности. Дорогая мебель соседствовала с дешёвыми постерами «Комбинации» и «Ласкового мая» - видимо, кто-то из обитателей пытался привнести сюда уют, но бросил это дело на полпути.

Это было жильё людей, у которых были деньги, но не было дома. Марта села на краешек стула на кухне (кухня тоже была роскошной - итальянский гарнитур, но плита в жиру, раковина завалена грязной посудой, холодильник, судя по звуку, работал с натугой, как старый трактор). Она обхватила себя руками и стала ждать.

Ждать - это она умела. Бабушка научила: «Ждать, внучка, тоже труд. Иногда самый тяжёлый».

Часы на стене показывали одиннадцать вечера, потом двенадцать, потом час ночи. Марта то проваливалась в дремоту, уронив голову на сложенные на столе руки, то вздрагивала от каждого звука в подьезде - шагов, шума лифта, далёких голосов.

Она не знала, чего ждать. Не знала, вернутся ли те двое сегодня. Не знала, зачем они её сюда привезли. Не знала, что будет завтра.

В тёмном стекле окна, за которым мерцали огни Москвы, отражалась маленькая фигурка в старом пальто. Марта смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Кто эта девушка? Что она здесь делает? Почему она не бежит, не кричит, не бьётся в истерике?

Потому что бежать некуда. Кричать бесполезно. А истерика - роскошь, которую она не может себе позволить. Бабушка не простила бы.

Они вернулись около двух ночи.

Сначала Марта услышала шаги в коридоре - двое, разные. Один - тяжёлый, уверенный, хозяйский. Второй - более лёгкий, быстрый, нервный.

Потом голоса - неразборчивые, приглушённые расстоянием. Потом тишина. А потом в дверном проёме кухни возникли они оба.

Борис - огромный, уставший, злой. Кожаная куртка расстёгнута, под ней - рубашка, мятая, с пятнами (кровь? грязь? - Марта не решилась вглядываться).

Лицо осунувшееся, под глазами тени, но взгляд по-прежнему тяжёлый, как кувалда. Андрей за его плечом, чуть сбоку. Тонкий, гибкий, в очках, которые блеснули, поймав свет. На нём была простая водолазка, испачканная чем-то тёмным на рукаве, и старые джинсы. Но в нём не было той звериной усталости, что в Борисе. Он смотрел на Марту с интересом - живым, тёплым, почти человеческим. Борис прошёл к столу, сел тяжело, заскрипев стулом. Достал пачку «Примы», закурил прямо на кухне, бросив пепел в раковину. Андрей остался стоять в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

- Ну что, Марта из Кимр, Досиделась?

сказал Борис, выпуская дым в потолок.

Она молчала, глядя на него во все глаза.

Ты есть хочешь? - спросил Андрей неожиданно мягко. - Мы тут... замотались. А ты, наверное, с самого утра не ела?

Марта кивнула -- осторожно, боясь, что это ловушка.

Андрей подошёл к холодильнику, открыл. Внутри было пусто - пара банок пива, плавленый сырок «Дружба», засохшая колбаса и почему-то банка с солёными огурцами.

Ну, извини, - усмехнулся он. - Холостяцкий быт. Не ждали гостей. Она не гостья, - отрезал Борис. - Она... своя теперь.

Своя. Это слово упало в тишину кухни, как камень в воду. Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Своя - это как? Вещь? Рабыня? Или что-то другое?

Андрей, словно прочитав её мысли, подошёл ближе, присел на корточки рядом с её стулом, заглянул в лицо.

- Ты не бойся, - сказал он тихо. - Мы правда не враги. Так получилось... что ты нам нужна. Обоим.

- Зачем? - вырвалось у Марты.

Андрей и Борис переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Марта не поняла, но почувствовала кожей - долгая привычка, полное доверие, общая тайна.

- Потом объясним, - сказал Борис. - Всему своё время. А пока... мойся, жри, спи. Завтра разговор будет. Он достал из кармана куртки пачку денег, бросил на стол.

Это на первое время. Завтра сходишь в магазин, купишь жратвы нормальной. И себе шмотки какие - а то ходишь, как чучело.

Чучело. Марта опустила глаза на своё пальто - действительно, чучело. Старое, вытертое, с облезлым воротником. Под ним - кофта, которую бабушка связала ещё пять лет назад, и юбка, перешитая из бабушкиной. Она вдруг остро почувствовала, как нелепо, как жалко она выглядит рядом с этой роскошью, с этими людьми, у которых деньги на стол бросают пачками. Андрей, словно уловив её состояние, мягко коснулся её плеча. Ты красивая, - сказал он просто. - Одежда не важна. Но если хочешь купим всё, что надо.Борис хмыкнул - то ли одобрительно, то ли насмешливо. Иди, - сказал он. - Вон там ванная. Полотенца в шкафу. Всё найдёшь. Марта встала, на негнущихся ногах пошла в указанном направлении. В дверях обернулась.

Они сидели на кухне вдвоём - Борис с сигаретой, Андрей с чашкой остывшего чая. И смотрели на неё. В их взглядах не было угрозы. Было что-то другое - - странное, тёплое, пугающее своей неожиданностью. Она нужна им. Обоим. Но зачем?

Ответа не было.

Ванная была огромной - белый кафель, дорогая сантехника, зеркало во всю стену. Марта разделась и долго смотрела на себя в это зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка - худая, почти прозрачная, с выступающими ключицами и тонкими, как спички, руками. Грудь - маленькая, девичья, которую она всегда стеснялась. Живот - плоский, с выступающими рёбрами. Бёдра - узкие, мальчишеские. Вся она была какая-то недоделанная, недовоплощённая, будто природа не успела долепить её до конца.

И лицо бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами, которые сейчас, при ярком свете, казались не пепельными, а грязно-серыми. Только глаза жили - огромные, серо-голубые, смотревшие на своё отражение с тоской и непониманием.

«Красивая, - вспомнила она слова Андрея. - Он сказал - красивая.

Зачем?»

Она долго стояла под горячей водой, смывая с себя грязь подвала, пыль вокзала, слёзы последних дней. Вода уходила в слив тёмная, мутная - столько грязи накопилось на её теле. Когда она вышла, завёрнутая в огромное махровое полотенце (таких она тоже никогда не видела), в ванную постучали.

- Я положил вещи, - голос Андрея за дверью. - Чистые. Переоденься. На полу лежал спортивный костюм - явно мужской, большой, но чистый. И носки - шерстяные, тёплые.

Марта оделась. Костюм висел на ней мешком, рукава пришлось закатать, штанины - тоже. Но это было чистое. И тёплое.

Она вышла. В коридоре никого не было. Из кухни доносились голоса тихие, доверительные.

Она пошла на звук и замерла в дверях.

Борис и Андрей сидели за столом друг напротив друга. Бутылка коньяка, две рюмки. Борис что-то говорил, Андрей слушал, положив подбородок на руку.

Картина была такой домашней, такой... обычной, что у Марты перехватило дыхание.

...она не знает, говорил Борис. - Совсем не знает. Девственница, поди.

- Не поди, а точно, - ответил Андрей. - Я таких вижу. Она чистая. Не тронутая. Ни телом, ни душой.- И что с ней делать?

Растить, - просто сказал Андрей. - Учить. Любить. Всё, чего у нас не было. Борис усмехнулся - горько, невесело.

Любить... Размечтался. Мы кто? Мы звери. А она... она свет.

Вот пусть и светит, - твёрдо сказал Андрей. - Затем и нужна.

Они замолчали, почувствовав её присутствие. Обернулись.

Марта стояла в дверях - маленькая, потерянная в чужом спортивном костюме, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Без косы, без бабушкиного платка, без всего, что делало её «деревенской», она вдруг стала другой - незнакомой, почти красивой той особой, северной красотой, которая проступает только на чистой коже и во влажных, ещё не высохших волосах.

- Садись, - сказал Борис, кивнув на стул.

Она села. Андрей налил ей чай - настоящий, из заварника, не из пакетика.- Пей. Согреешься.

Она пила чай, глядя в кружку. Они молчали. Тишина была странной - не тяжёлой, а какой-то... наполненной. Будто все трое думали об одном. Ты спи, - сказал наконец Борис. - Завтра разговор. Иди вон туда, - он махнул рукой в сторону коридора.

Там комната, дальняя. Не в нашу, поняла?

- Поняла, - еле слышно ответила Марта.

Она встала, пошла, но у двери остановилась.

А вы? - спросила она. - Вы здесь... всегда?

Мы? - Борис усмехнулся. - Мы вместе. Всегда вместе.

Андрей улыбнулся ей - той улыбкой, от которой у неё почему-то щемило сердце.

- И ты теперь с нами, Марта. Привыкай.

Она ушла в свою комнату. Долго лежала на огромной кровати, глядя в потолок, за который цеплялись тени от проезжающих машин. Слушала тишину, изредка нарушаемую приглушёнными голосами из кухни. «Вместе,

Почему?»

думала она. - Они вместе. И я теперь с ними. Зачем?

Ответа не было. Но что-то подсказывало: это только начало.