Глава 42

Это утро словно извлечено из кармана прошлого и великодушно подкинуто в настоящее. Я в съемной однокомнатной квартире, которую делю со своей соседкой, плечи накрывает недорогое полиэстеровое одеяло, глаза смотрят на икеевский стеллаж, стооящий вдоль стены. Но сейчас вместо того, чтобы заставлять себя жить, я жадно впитываю проходящие секунды. Потому что на моей груди лежит теплая ладонь, а к позвоночнику прижимается шершавый подбородок. Потому что кадры этой ночи безостановочно щелкаются в проекторе памяти: мы заходим в квартиру, оказываемся в кровати, снова занимаемся сексом, Мирон откатывается на противоположный край. И он снова не смог, потому что сквозь сон я чувствовала, как он меня обнимает, и то, что его губы то и дело касаются моей шеи. Даже удивительно, как то, что когда-то было само собой разумеющимся, сейчас ощущается как новое, концентрированное счастье.

Настенные часы показывают половину седьмого. Зная Лену и количество выпитых ею коктейлей, дома она вряд ли появится раньше полудня, а значит у нас есть еще несколько часов. Несколько часов, что ощущать себя в тепле и безопасности, и позволить надежде снова пустить в себе корни. Ведь то, что он сейчас лежит рядом, обнимает меня как раньше — шанс, что для нас еще не все потеряно. Знаю, что обещала Мирону завтрак, но пошевелиться и добровольно разорвать его объятия я не силах.

Он начинает шевелиться спустя несколько минут: я чувствую его горячий выдох на шее, твердость эрекции, от которой тугой поток крови неконтролируемо устремляется к животу. Больше всего мне хочется повторения нашего идеального утра из прошлого: чтобы он подмял меня под себя и взял все, что хочет.

Его дыхание перестает быть глубоким, рука отпускает мою грудь, секунда и Мирон отодвигается. Мне катастрофически начинает его не хватать, соблазн повернуться и схватить его за руку, чтобы никогда не отпустить, очень велик. Вместо этого я слушаю скрип кровати за спиной, шорох ткани и звук шагов.

Потеряться в квартире сложно: помимо гостиной есть лишь ванная и кухня. Мирон выбирает ванную — я узнаю это по хлопку двери и звуку включившейся воды. Я больше не могу лежать, поэтому выскальзываю из кровати и натягиваю домашнюю футболку. Это его футболка, которую я слабовольно закинула в сумку, когда собирала вещи.

Я на цыпочках дохожу до центра гостиной и прислушиваюсь. Льющаяся вода и больше ничего. Выжидаю сколько могу и начинаю идти. Пусть я обещала придумать план, сегодня по-прежнему импровизирую: на несколько секунд замираю под дверью ванной, заношу руку. Передумав, опускаю ее и вхожу. Мирон стоит, уперевшись ладонями в края белой фаянсовой раковины, смотрит на льющуюся воду. Из одежды на нем — только серые боксеры, на напряженной спине отчетливо проступают мышцы. Это будет самая большая в мире несправедливость, если я навсегда потеряю возможность его касаться. Потому что он самый красивый мужчина на свете.

Не знаю, заметил ли он мое присутствие, потому что по-прежнему стоит без движения. Мои шаги медленные неторопливые — я не хочу заставать его врасплох. Встаю позади, ловлю свое отражение в зеркале, обхватываю руками его талию. Мирон поднимает голову, наши взгляды встречаются. Его губы яркие, глаза слегка покрасневшие — следствие бурной ночи.

— Доброе утро, — выговариваю чуть слышно, чтобы не делать реальность слишком реальной.

— Доброе утро, Тати, — Мирон выпрямляется, и я лишь в последний момент успеваю удержать его в кольце своих рук.

Возможно, он хочет, чтобы я ушла, но я не могу этого себе позволить. Обнимаю его крепче, прижимаюсь губами к лопатке. Он стоит не шевелясь, и я тоже стою: вдыхаю запах его кожи, наслаждаюсь нашей близостью, глажу мышцы живота, подрагивающие под моими пальцами. Я чувствую, как напряжено его тело. Это ранит, потому что раньше в объятиях друг друга мы оба были как дома. Я все еще дома. А он?

Мирон опускает глаза, накрывает ладонью мою руку, пытается снять. Я мотаю головой и сильнее сжимаю пальцы: нет, я не хочу. Он мягко надавливает, освобождает себя и разворачивается.

— Тати… — его голос по-утреннему охрипший.

Я отчаянно мотаю головой, не желая слушать. Жмурюсь, чтобы не видеть выражение его глаз, в которых, возможно, увижу летальные ответы.

Его ладони накрывают мои щеки, заставляют перестать дергаться, заставляют смотреть. Ничего не могу с собой поделать — предательски всхлипываю.

— Не говори ничего, пожалуйста. Я чувствую, что ты не скажешь ничего хорошего.

Его палец поглаживает мое лицо, Мирон молчит. Я позволяю ему смотреть на мои слезы, а когда становится совсем невыносимо — тянусь к его губам. Он целует меня — осторожно, бережно, медленно. Прижимает меня к себе ладонью, гладит по волосам. Отстраняется.

— Сложно все, Тати… Без тебя хреново, а дальше как… Я башку себе сломал.

Слова льются из меня неконтролируемым потоком.

— Мы можем попробовать… Учиться заново друг другу доверять. Если ты меня все еще любишь… Мы должны попробовать. У меня никого нет… и не было.

Он вздыхает, закрывает глаза. Когда открывает, они более ясные, и я знаю такой голос: он пытается меня взбодрить. 1439f7c

— Я без завтрака обойдусь, хорошо. Мне нужно ехать.

Кивок головы стоит мне неимоверных усилий. Мне нужно держаться, чтобы не терять его уважение. Когда он уйдет, я что-нибудь придумаю. Успокою эту эмоциональную бурю и придумаю план.

Я молча смотрю, как он одевается, молча сопровождаю его в прихожую. Совсем немного продержаться. Мирон застывает в дверях, его взгляд задерживается на моей футболке.

Пытаюсь улыбнуться.

— Прости, что украла. Не смогла удержаться.

Он кивает и, резко развернувшись, выходит за порог. Не плакать, не плакать. Это еще не означает конец, ведь ему без меня тоже плохо.

Обняв себя руками, я бреду на кухню, щелкаю чайником и подхожу к окну. Несмотря на тотальную потерянность, подсознание указывает мне правильный путь: отсюда виден весь двор.

Мирон выходит их подъезда, останавливается. Секунду разглядывает серое полотно асфальта, накрывает голову локтями и опускается на корточки.