16. Правильное решение
Пока я раздумываю и принимаю правильные, взвешенные решения, слышится шорох в спальне, потом легкие шаги, и, развернувшись уже в прихожей, я вижу свою Татку, сонную, помятую, невыносимо милую и настолько же горячую. Она кутается в простынь, таращит испуганные растерянные глаза.
Бледная, пальчики нервно сжались на груди.
Я, как застыл в полусогнутом, натягивая кроссы, так и стою. Разогнуться не могу. Смотрю на нее. Она на меня.
Немая, бля, сцена.
А потом она нерешительно переступает босыми ножками по полу и спрашивает:
— А ты куда?
Я разгибаюсь и иду к ней.
Пока иду, выражение глаз меняется с растерянно-испуганного, на непонимающе-испуганное, но я не останавливаюсь.
Подхватываю ее за талию, наверно, неожиданно для нее, потому что Татка слабо ахает, сопит, упирается ладошками мне в плечи.
— Ты как? Будить не хотел…
У меня разбойно-хриплый голос, как у людоеда, славно пообедавшего своей несчастной жертвой. Не удивлюсь, если она вздрогнет. Сам пугаюсь, бля.
— Я… Не знаю… — Она перестает упираться и скользит нерешительно пальчиками к шее, гладит затылок, чуть царапая ноготками. И это каааайф…
Я не могу побороть в себе желание потереться о нее, подставиться под ласку, как кот уличный, которого давно не гладили, а тут вот нашлась добрая душа и пригрела.
— Больно?
Мне понятно, что вопрос риторический.
Конечно ей, мать твою, больно! Конечно! Странно, если б не было больно!
— Чуточку… — смущается она, краснеет, прячет взгляд.
А я ее опять хочу.
Вот такую, нежную, смущенную, тихую и напуганную.
Так не похожую на ту Татку, что появилась за этот бешеный год нашего противостояния. И так похожую на ту, восемнадцатилетнюю, невинную и тихую девочку, с длинными волосами и несмелым взглядом.
Это странно, словно две женщины в одной. И обеих я хочу.
— Я на работу, Тат. Мне надо. А ты… Поспи еще.
— Нет… Мне на учебу же.
— Да какая учеба?
Она возится, пытаясь высвободиться, я аккуратно ставлю на пол, но не отпускаю. Наоборот, прижимаю сильнее, не удерживаюсь, скольжу губами по склоненной шее, по скуле, приподнимаю за подбородок, смотрю к глаза, шальные, влажные, манящие… Целую.
Она податливо льнет ко мне, раскрывает губки, нежная, такая нежная.
Обнимает.
Я нетерпеливо и жадно целую, уже не аккуратно, а жестко, грязновато. Мне хочется ее сожрать прямо здесь и сейчас. И вот честно, будь она хотя бы немного поопытнее, а не вчерашней девственницей, наплевал бы я на работу, затащил ее в постель и не выпустил, пока хотя бы первоначальный голод не утолил!
А тут только выдержка и спасает.
Татка тихо стонет под моим натиском, раскрывается, обнимает, я чисто машинально скольжу пальцами к ее промежности, трогаю, и она вскрикивает от боли. Это сразу остужает.
Приводит в чувство.
Ну ты и животное все же, Боец!
Вот просто зверь!
Никаких мыслей, одни блядские инстинкты!
Аккуратно отстраняю ее.
— Маленькая, прости…
Она только головой мотает, ничего, типа. И слезы смаргивает.
Черт!
Иду к аптечке, роюсь, изучаю, чего там есть. Наконец, достаю заживляющий крем, который можно использовать для слизистой в том числе.
— Вот, помажь. И не ходи сегодня никуда. Поспи. Я приду в пять, поговорим.
Она удивленно рассматривает мазь, прикусывает губу, краснеет.
Это так странно с одной стороны, а с другой…
Черт, не было у меня никогда таких маленьких, неопытных девушек. Не знаю я, что надо говорить, как утешать, что вообще делать, не знаю! И, самое главное, посоветоваться-то не с кем!
С мужиками я эту тему обсуждать не собираюсь, а женщин знакомых, таких, чтоб можно было поговорить, не опасаясь, что разнесется по всему городу в тот же день, тоже нет!
В итоге чувствую себя мамонтом в посудной лавке, все время боюсь сделать неловкое движение.
Навредить.
Дурак ты, Серый!
Вчера надо было про это думать! Вчера!
Но вчера я не думал. Нечем было.
Было только желание. Решение окончательное взять уже, наконец, свое, наплевав на всех и вся. Что я и сделал.
И вот теперь…
Ну да ничего, разберемся.
Татка выглядит испуганной и напряженной, но вроде не расстроенной. И на поцелуи отвечает. И тянется ко мне сама с удовольствием, причем так тянется, что, еще чуть-чуть, и ночь бы повторилась.
Причем, для нее — по полной программе. С болью и кровью, наверное. Если я вообще хоть чего-то секу в женской физиологии.
Так что надо этот период пережить. И, самое главное, не отпускать ее никуда.
— Тат, — я опять поднимаю ее за подбородок, смотрю пристально, пытаясь взглядом внушить все то, что проклятый рот отказывается говорить, — ты же понимаешь, что это все серьезно? У меня серьезно. И у тебя.
— Да.
— Ты… Жалеешь?
Ох, как нелегко-то мне этот вопрос дался. Потому что я не мог спрогнозировать свои действия, если она ответит, что жалеет… Вот что я сделаю? А?
— Нет. Не жалею.
Она сказала это твердо, в глаза смотрела в этот момент решительно.
И у меня отлегло.
Значит, все правильно.
Она не жалеет. Я — тем более.
Значит, будем жить дальше. И думать, что делать.
Я целую ее еще, в этот раз без фанатизма, чтоб не было соблазна остаться, и выбегаю за дверь.
На работе привычно шумно, ресторан откроется только через пару часов, поэтому все как раз приходят.
И кухня, и персонал.
Погружаюсь в привычную рутину, из которой выбивается отчет от Ирины про СТОшки, где она медленно, но верно наводит порядок.
Изучаю машинально, без интереса, постоянно на заднем плане воспоминания о Татке, о нашей ночи, ловлю себя на том, что улыбаюсь, как дурак. Радостно и дебиловато.
Хмурюсь, опять изучаю отчет.
И думаю, на кой, собственно, хер мне вообще эти две станции?
Прибыль от них есть, но гемора не перекрывает. Ими надо плотно заниматься, чтоб приносили тот доход, который мне интересен, а у меня на это тупо нет времени. Нет времени, мастера расхолаживаются, появляются всякие схемы мошеннические, они множатся, и потом у меня появляется геморрой размером с Крым, на который уходят силы мои и моих работников. Бабки уходят, время.
Та же самая Ирина, например, могла бы заниматься другими делами. А не торчать в этой жопе постоянно, да еще и третируя меня сверхурочными и помощниками.
Это просто мина, бомба замедленного действия. В этот раз не рванула, благодаря блядству Коляна, но он же тоже не вездесущий. В следующий раз может просто не успеть добраться до нужной бабы!
Что-то надо делать с этим… Решать что-то…
Но мозги, счастливо отключившиеся ночью, так и не хотят полноценно трудиться, и тогда я встаю, разминаюсь и иду в зал. Там всегда найдутся косяки. А значит появится возможность разозлиться. А злость — мой двигатель прогресса.
В обед звоню Татке и выясняю прекрасную новость.
Она, оказывается, все же свалила в институт!
И вот тут-то меня и накрывает. Привычно-непривычно. И сладко.
Не послушалась! Она! Меня! Коза-дереза мелкая! Ох, накажу!
Целительная злость прекрасно подпитывает и хватает ее как раз до конца рабочего дня. Да так хватает, что персонал ходит по струнке и на глаза мне особо не суется.
И это правильно, бляха муха!
После пяти я гружусь на байк и мчу встречать свою непослушную сводную сестренку.
И предвкушаю, как она получит по жопке.
И, если раньше, я только этим и ограничивался, и то, в основном, в мыслях (ага, утешай себя, утешай), то теперь… Теперь не ограничусь.
В конце концов, секс может быть разным.
И я вполне в настроении показать непослушной девчонке другие его грани.
И да, я — изврат.
А то я не знаю!