17. Наказание… Для кого?
Двор института — слишком людное место для предъявления претензий. Это даже я понимаю. А потому просто терпеливо жду.
Игнорируя заинтересованные взгляды. Меня тут кое-кто знает, это прям заметно. Но вот первокурсники и особенно первокурсницы не в теме. Для них я — брутальный дядька на навороченном байке. А, учитывая, что я еще и куртку снял, татухи светанул, и очки на морду напялил… Ну, короче, раньше бы я воспользовался.
Потому что чего не пользоваться, когда оно само. Плывет. Только успевай подсекай. Конечно, на малолеток меня не тянуло никогда (ха-ха, было такое счастливое время), но вот старший курс… Вполне, вполне…
Но сейчас мне не до них.
У меня есть цель.
И у этой цели есть имя.
И очень я надеюсь, что моя цель не начнет кочевряжиться сейчас. Потому что не хотелось бы силой увозить.
С утра Татка была тихая. Напуганная даже слегка. Тут ее можно понять. Не каждый день бывает первый секс. И, в принципе, я рассчитывал, что она до моего возвращения домой в таком состоянии и пробудет. А там уж я оживлю…
Ага, хрена с два!
Татка отличается в первую очередь тем, что быстро восстанавливается. Раньше она была другой…
Наверно.
Не могу точно сказать.
Не особо я со своей сестренкой общался. Не разговаривал по душам.
Для меня этот ее интерес ко мне, эта влюбленность детская были как гром с неба. Сразу и наповал оглушило тогда.
И я, тупой ублюдок, вместо того, чтоб с ней все же поговорить, стал морозиться, играл старшего сурового брата.
Вот и доигрался.
Теперь бы с ней нормально начать общаться, а она для меня — коробочка закрытая. Танцую вокруг. А как подойти — не знаю толком.
Ехал сюда, думал, ухвачу заразу, дам по жопе и утащу в постель. И покажу, что значит злой и страшный Серый волк… Но вот приехал, стою тут, как дурак, свечусь на весь двор… И понимаю, что тупое решение. Неправильное. Надо поговорить. Не надо налетать на нее. Если я чего-то хочу в будущем с ней, конечно же.
А я хочу.
Очень.
Эта мысль в голову залетает и оглушает своей ясностью и конкретностью. Настолько, что я даже офигеваю. Смотрю в одну точку перед собой, сжимаю кулаки на руле.
И не сразу соображаю, что у меня тут соседи появились.
Вижу Зверей только когда они рядом встают на своих харлеях винтажных и лапы мне тянут здороваться.
Молча пожимаю, вопросов не задаю. Понятное дело, за своей бедой ходячей явились. Опять она их, что ли, прокатила?
Но это даже не особо интересно. Так, вспоминается, что с Геннадьичем хотел созвониться попозже, спросить, на месте ли Элька.
Мысль появляется и пропадает, потому что на крыльцо выходит моя основная проблема.
Татка.
Смотрит прямо на меня. Бежит, даже не задержавшись ни на секунду. И такая на ее лице улыбка лучистая, такой взгляд радостный… Что все мои мрачные мысли испаряются.
Какое там наказание? Какие сомнения? Мое это. Просто мое.
Впрочем, на физиономии ничего не отражается, просто чуть улыбаюсь, когда она подбегает.
Нерешительно мнется, не зная, как поступить, обнять, просто поздороваться.
Я решаю за нее.
— Привет, ты как вообще?
Притягиваю ее, типа по-родственному, целую в щеку. Раскрываю губы и провожу языком по бархатной коже. Незаметно для других. Чувствительно для нее. Татка вздрагивает, но не отстраняется.
— Нормально.
— Зачем поехала? Я же говорил тебе…
— Я просто… Пары серьезные… — она что-то бормочет, а сама становится все ближе и ближе, я пока держу себя в руках. Памятуя о том, что мы, типа, родственники. И лапы свои оставляю только на плечах, сжимаю.
— Привет, Тат! — вмешивается один из близнецов.
— Привет… — немного напряженно отвечает сестричка, и мне не нравится этот напряг. Я перевожу взгляд с нее на Зверя, хмурюсь.
И тот моментально исчезает. Второй уже до него свалил, к толпе студентов подошел, разговаривает о чем-то.
Татка провожает Зверя внимательным взглядом, потом поворачивается ко мне:
— Поехали?
— Прыгай, — киваю я на сиденье, делая зарубку в памяти, уточнить этот момент. Что-то мне не нравится, как она на Зверят реагирует. Понимаю, что паранойю по полной, но плевать. Лучше перебдеть, чем потом…
Додумывать, что потом может быть, я не хочу, потому просто цепляю на Татку шлем, слежу, чтоб держалась, и выезжаю прочь со двора института.
Везу свою девочку домой.
Ее надо накормить и осмотреть, потому что, насколько я понимаю, ей сейчас не особо кайфово, гримаса боли, когда садилась на байк, была вполне отчетливой.
Но на полпути к дому неожиданно передумываю. Нам надо бы поговорить.
А в моей квартире… Стоит только представить, как мы заходим сначала в подъезд, потом в лифт…
Вдвоем.
Потом в квартиру.
В точности повторяя вчерашний маршрут…
Мы его, сука, и дальше тогда повторим! Я уверен в этом! В себе уверен. И в том, что она не будет противиться.
А надо бы поберечь девочку.
Поэтому сворачиваю на полпути, к макдаку.
Набираю бургеров и горячих пирожков.
Татка, если и удивляется, то не выдает этого никак. Покорно отвечает на вопросы о своих предпочтениях, забирает пакет с готовой едой, опять обнимает меня, делая тепло-тепло на сердце.
И мы мчим дальше.
Есть у нас одно место в городе. Вернее, слегка за городом. Возле речки, на берегу, который раньше был центром затопленного города, стоит колокольня. Самой церкви давно уже нет, ее разрушили еще в двадцатых годах. Но колокольня уцелела. Ее даже отреставрировали, покрасили в лазурный с белым цвет, купол — в золотой. Проплывающим мимо баржам и катерам ее хорошо видно.
Это место никогда не пустует. Туда любят приезжать и фотографироваться молодожены, парочки, семьи с детьми.
С обрыва открывается прекрасный вид на реку. И тот берег, с пологими, зелеными летом, а сейчас золотисто-багряными холмами.
Короче, самое то — посидеть, настроиться на лирический лад и душевный разговор.
Мы спускаемся вниз, практически к обрыву, где народу никого, я стелю свою куртку на еще теплую землю, Татка садится, поджимает ножки.
Я достаю еду.
Какое-то время просто жуем и смотрим на реку. Умиротворяет. Я собираюсь с духом, чтоб начать разговор. Чувствую себя долбанным подростком, который в первый раз вообще про чувства говорит с девушкой.
Стоп, Серый, а ты такой и есть! Много ли ты в своей жизни про чувства говорил? Много ли ты вообще чувствовал? Хоть раз, хоть один гребанный раз ты испытывал то, что испытываешь сейчас? Было такое?
Нет, не было.
Оба мы с тобой девственники, сестренка. Бывшие. И друг у друга первые. И, еще неизвестно, кто кого невинности лишил, на самом деле.
Пока я думаю, решаюсь, собираюсь с силами…
Татка откладывает бургер, поворачивается ко мне.
— Зачем ты привез меня сюда, Сереж?
— Нужна причина? — хриплю я, зависая на капельке кетчупа в уголке ее губ.
— Если ты мне хочешь сказать что-то… То не стоило сюда везти.
— То есть… — я сейчас не здесь, мозгом не думаю, все мысли только о том, что очень хочется слизнуть красную точку с ее губ… Маньяк гребанный…
— Если ты сейчас мне скажешь, что ты… Передумал… То я все пойму…
Чего? Это она чего несет? То есть, пока я тут изо всех сил сдерживаюсь, чтоб не впиться в ее губы, не начать жрать ее, как зверь дикий, она страдает, что я ее брошу?
Бляяя…
Ну чего тут скажешь?
Моя сестрёнка — официально дура.
— Тата… — я хочу много чего сказать. В основном, непечатного, но понимаю, что не этих слов она ждет. И это, как бы, перебор будет легкий.
А потому просто кладу ладонь на ее бритый затылок, сжимаю тонкую, трогательную шейку и делаю наконец-то то, что хочу уже примерно с минуту. Целую вкусные губы, слизываю кетчуп с уголка, проникаю языком в податливо раскрывшийся ротик.
Она сразу же тянется ко мне, обнимает, стонет в губы, не понимая, что творит, потому что сдерживаться мне сложно, останавливает только ее состояние, то, что ей будет больно, а я и так ей боли дохренища причинил.
Я пытаюсь обуздать себя, что вообще непросто, учитывая, что Татка мне не помогает совершенно.
Она перебирается ближе, становится на колени рядом, гладит по плечам, зарывается в волосы пальчиками. Спускается ниже, несмело, но так… Очень определённо.
Так, как я от нее не жду.
Ловлю ее пальчики у своей ширинки, отрываюсь от губ, шепчу:
— Ты чего делаешь?
— Я хочу… Пожалуйста…
Она возбуждена! Бл*, она определённо заведена! С пол-оборота! От одного поцелуя! Глаза горят, губы мокрые, красные, невозможно оторваться.
Я хочу ей возразить, хочу предупредить, что не железный, что ей надо бы заканчивать с провокациями…
Но маленькая ручка отодвигает мои пальцы, решительно берется за пряжку ремня, и голос мне изменяет.
Я только в полном остолбенении, причем, сука, везде, и внизу тоже, наблюдаю за ее действиями. Не могу помешать. Сил физических нет.
Она смотрит мне в глаза, дергает молнию на ширинке, обхватывает член через белье. Неопытно, но с энтузиазмом.
— Тат… — удается мне все же выхрипеть, но она опять тянется целовать, и я не могу отказаться от такого подарка.
И только дергаюсь, как подросток, когда она освобождает член и проводит по нему ладошкой, несколько раз, вперед и назад, несмело сжимает.
— Тата…
— Не надо, я хочу… — Опять шепчет она, и, клянусь, я этот шепот буду во сне слышать, в самом сладком, самом развратном сне, — пожалуйста…Прошу…
Ну вот кто я такой, чтоб ей отказывать?
Я только дышу тяжело. Смотрю, в ее глаза, она тоже не отрывает взгляд, зрачки расширены, губки приоткрыты… Ничего более возбуждающего не видел я никогда.
И вот в этот момент она может со мной все, что хочет делать, я только благодарить буду. И плевать, что мы, вообще-то в общественном месте, и что тут могут появиться зрители, хотя сейчас никого нет, но в любой момент… Плевать.
Она выдыхает, смотрит на свои пальчики, скользящие вверх и вниз по члену, потом опять на меня.
— Можно я… Можно я его… Поцелую?
Бляяя!!!
Да что же я в прошлой жизни такого хорошего сделал? За что мне эта девочка? Может, спас кого-то?
Или миллион старушек через дорогу умудрился перевести?
Она не дожидается моего разрешения, наклоняется ниже…
И аккуратно накрывает губками головку члена.
А я…
А я держусь! Держусь, сука! Потому что кончить от одного только касания ее нежных губ — это не позорно, но тупо! Я не подросток же! Я сумею немного продержаться!
Только возьми побольше… Поглубже… И можно немного зубками…
Татка делает все так, как я хочу. Я не трогаю ее, сижу, изо всех сил вцепившись ладонями в траву, смотрю, как ее голова поднимается и опускается, и это просто за гранью! Клянусь, я даже не думал о таком никогда! Хотя, нет. Думал. Думал, конечно. Но не сразу. Далеко не сразу!
Татка неожиданно выпускает мой член изо рта с тихим хлюпом, смотрит на меня вопросительно и возбужденно:
— Тебе нравится?
Да, бля! Еще бы! Вот помру сейчас от разрыва сердца или яиц, узнаешь, как мне нравится, мучительница!
— Да… Продолжай, пожалуйста… — мне все же удается выдавить из себя связные слова, и Татка улыбаясь настолько невинно и радостно, что я в этот момент чуть не кончаю, ощущая себя долбанным извратом, опять обхватывает губками член, я дышу, дышу, дышу, кулаки сжимаю, смотрю на воду, по которой к этот момент плывет баржа. И нас, наверно, даже видно оттуда. Но мне похрен.
А потом Татка неожиданно берет глубже и одновременно всасывает щеки, создавая вакуум…
И я, сука, кончаю! Неожиданно! Не успев предупредить, внезапно и сильно!
С хрипом и матом.
И держу ее голову у паха, если вдруг увернуться решит. Это чисто машинально выходит, без осознания.
Потому что, когда приходит понимание, я тут же отпускаю ее, и Татка поднимается.
Смотрит на меня.
И губы вытирает. Невинно так… Кошка!
А у меня опять встает. Вернее, даже не опадает.
Она ведьма.
Она просто ведьма.
Она украла мою душу, мое сердце, мои мозги.
А я и рад этому.
Смотрю на нее и думаю: «Пропал ты, Серый. Кончился, как самостоятельная личность. Никуда теперь. Никак. Без нее.»
Ужасная мысль. Раньше бы она меня испугала до усрачки.
А сейчас смотрю на нее. И только кайф. Только сладкий-сладкий кайф, без которого уже жизни себе не представляешь.
Нет ее, жизни.
Без нее.