Глава 37

Юля

Спокойно, Юля.

Выдыхай, Юля.

Я смотрю на себя в широкое зеркало, растянувшееся во всю стену женского туалета. Уже от одного собственного вида хочется снова выть белугой. Глаза и нос красные, волосы растрепаны от ветра, а на заднице на светло-синих джинсах красуется прилично-неприличное грязное пятно. Последнее никак не желает высыхать.

Бросаю тщетные попытки оттереть штаны и снова подставляю руки под теплую воду, согревая озябшие пальчики. Снова провожу мокрыми ладонями по лбу и щекам. Умываюсь и слегка приглаживаю разметавшиеся в беспорядке волосы, заплетая на скорую руку косу.

И снова проверяю телефон. Пусто. Богдан так и не перезвонил. Даже не кинул смс. Еще слишком рано, чтобы он был в самолёте без связи. Значит, либо он забыл телефон, либо что-то случилось. В противном случае, даже если бы Титов был сильно занят, он бы мне написал об этом. Обязательно!

Слегка успокоившись, накидываю на плечи куртку, подхватываю брошенный здесь же, на полу, рюкзак и выхожу в зал. Лавирую между столиков в сторону отвратительно элегантной блондинки, мило воркующей с симпатичным официантом. Она сидит и улыбается, растянув свои накачанные ботоксом губы, обильно накрашенные розовой помадой. Как бы не треснули. Так сильно она изображает дружелюбие перед парнем.

И, да, я пошла с ней. Я пошла с Илоной в это пресловутый дорогущий ресторан на Невском проспекте, как минимум, для того, чтобы услышать, что ей от меня нужно. И что она сможет и пожелает сказать мне в свое оправдание.

— Юля, ты предпочитаешь чай или кофе? — стреляет в меня взглядом бывшая Титова, когда я подхожу. — Здесь потрясающе готовят десерты. Или ты на диете? — спрашивает таким тоном, будто мы две закадычные подружки, заскочившие на ланч. Сейчас будем хихикать, обниматься и улыбаться, обсуждая парней и нудные пары. Бесит!

— Спасибо, обойдусь и без кофе, и без десертов, — усаживаюсь напротив Илоны.

Официант кивает и уносится готовить заказ Её-Величества-Стервы. Я же оглядываю просторное помещение с панорамными окнами и слышу миленькое:

— Уютное место, правда? Мы с Богданом частенько здесь ужинали, когда прилетали. А еще у них классная, просторная уборная, — подмигивает. — Если ты понимаешь, о чем я.

Я морщусь. Даже думать не хочу, «о чем». Я вполне осознаю, что до меня Титов монахом не жил. Тем более с такой, как Илона. Поэтому на ее нынешний выпад и бровью не веду, прекрасно понимая, чего она добивается. Бросаю только:

— Ресторан как ресторан. Ничего необычного.

Пестрое, яркое и до тошноты жизнерадостное. С абстрактными картинами, разноцветными гирляндами и искусственными цветами в горшках на столах. Что-то ляписное и совсем не сочетающееся с моим нынешним состоянием.

— Как по мне, — перевожу взгляд на Ил, — местечко, в котором мы ужинали с Богданом во время нашего зимнего уикенда, было гораздо изысканней и роскошней, — давлю из себя улыбку. — Вот где было по-настоящему уютно.

Илону аж передернуло.

Один-один, стерва.

— А ты, смотрю, быстро учишься, принцесса, — слетает все дружелюбие с лица собеседницы. — Наконец-то показала зубки, а то все строила из себя невинную овцу.

— Я вообще ученица способная. Так зачем ты меня сюда притащила? Покаяться в своих грехах?

— А разве они у меня есть?

— Неужели тебе самой от себя не противно? Серьезно? Ты играешь подло!

— Догадалась, значит? — фыркает Ил.

— Я не просто способная, но еще и умная. Сюрприз. Это ты рассказала моему отцу о нас с Богданом. И фотографии Рамченко тоже принесла ты. Откуда взяла?

— У меня хорошие друзья.

— Друзья твои такие же беспринципные нелюди, как и ты.

У столика появляется все тот же официант. Ставит перед Ил чашку с кофе и ретируется, бросив на эту змею плотоядный взгляд. Что примечательно, на пенке ее капучино красуется сердечко из корицы.

Я машу головой от досады. Не по зубам тебе эта кукла, парень. Пережует и выплюнет с твоей-то зарплатой официанта. У нее один чек за поход в салон выходит больше, чем твой годовой оклад.

— Будешь в моем возрасте, поймешь меня, — продолжает Илона, когда мы снова остаемся наедине. — Это в двадцать все кажется либо черным, либо белым. С возрастом цвета размываются.

— Не пойму, — подаюсь вперед. — Я не такая, как ты. И никогда такой не буду! У меня есть гордость, чтобы отступить, когда мне дают понять, что я не нужна. У тебя нет ни гордости, ни самоуважения.

— От Титова ты, однако, не отступила.

— Откуда тебе знать?

— Малышка, мне не двадцать лет. Я сильно старше тебя и гораздо больше вижу, знаю и понимаю. Ты ведь с самого начала была влюблена в него, как дурочка. Я права? Глазками хлопала, краснела, смущалась. Ох, а эти твои улыбочки, полные надежды, когда он тебя хвалил в ресторане, м-м, — закатывает глаза бывшая Дана. — Боже, это было так очаровательно по-детски, — улыбается и делает глоток кофе. — Зная Титова и его предпочтения, я удивлена, что он вообще на тебя клюнул. Ему нравятся женщины более раскрепощенные и опытные.

— Если ты думаешь, что это единственное, что привлекает Богдана в женщинах, значит, ты совсем его не знаешь, — стискиваю я зубы, сжимая кулаки под столом.

— Ты, небось, и девственность с ним потеряла? Маленькая доверчивая Юля.

— Не твоего ума дело!

Не краснеть, Юля! Не вздумай ей уступать! Как только дашь слабину, эта змея тут же затянет удавку на твоей шее. Это все тонкие умелые провокации. Острые, как бритва, попытки вывести меня из себя. Я сильней этого. Выше этого. Я не поддамся.

Спрашиваю, хватаясь за лямку рюкзака:

— Ты привела меня сюда, чтобы обсудить Богдана и его предпочтения? Если да, то лучше позвони своей подруге. Как ее зовут? Нюта? Уверена, в ее лице ты найдешь более сочувствующего твоему горю собеседника, — подскакиваю с диванчика.

— Сядь на место, взбалмошная девчонка.

— Я тебе не собака и не ребенок. Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Илона.

— Я могу поспособствовать тому, чтобы тебя вернули в Академию. Так лучше? — салютует мне чашкой с кофе, делая очередной глоток, со звоном приземляя посудину на блюдце.

— Что ты хочешь?

— Совсем немного.

— Денег? У меня их нет.

— Твой папочка не бедствует, — передергивает плечами блондинка. — Но деньги мне не нужны.

— Тогда что?

— Кто. Титов.

— Прости, что?

— Ты меня прекрасно поняла. Любимый балет в обмен на Богдана. Тебе карьера, мне мой мужчина. По-моему, честная сделка. Разве нет?

— Честная сделка?! — охаю я, делая шаг к Илоне. — Ты уничтожила мою жизнь своей выходкой! Нет, это не честная сделка, черт возьми! И Богдан не разменная монета, чтобы менять его на что-то. Боже, ты просто ужасна!

— Я предпочитаю слово — амбициозна.

— Это не амбиции, Илона, — рычу, — это эгоизм! Не я тебя бросила. Он тебя бросил. Неужели ты правда веришь, что после всего случившегося Богдан к тебе вернется? Да брось, не настолько же ты глупа!

— Вернется или нет, это уже мои проблемы. Я девушка изобретательная, а ты плохо знаешь мужчин с разбитым сердцем. Они готовы броситься к первой же, готовой приласкать и утешить. А уж это я делать умею очень и очень хорошо.

— Отвратительно, — морщусь я, машинально отшатываясь. — Это просто отвратительно!

— В твоей оценке не нуждаюсь, малышка. Сейчас мне нужно лишь одно, чтобы ты убрала свою вертлявую задницу с моего пути. Исчезни из нашей с Титовым жизни, и я поговорю с вашей ректорессой о твоем отчислении.

— Нет никакой «вашей» жизни, если ты все еще это не поняла!

— Богдан мой! — подскакивая с места, нависает надо мной стерва, тыча пальцем в мою грудь. — Он был и будет моим. Ты для него просто красивая кукла на «поиграться». Поняла, прима?! Хотя, — трогает губы Илоны мерзкая ухмылка, — какая же ты теперь «прима»? Балета и Академии тебе не видать, принцесса. Ты ни-кто!

Перед глазами кровавая пелена. В ушах шум. Меня накрывает. Я хватаю со столика чашку Илоны с недопитым кофе и, совершенно не беспокоясь о том, что напиток может обжечь, выплескиваю содержимое на ее кремовое платье.

Илона ахает, отскакивая. Коричневое мокрое пятно расплывается по ее груди. Блондинка хватается за салфетки, взвизгивая на ультразвуке:

— Ах ты ж… пигалица тупая!

Я со звоном грохаю чашку обратно на блюдце, бросая сквозь зубы зло:

— Да пошла ты, Илона! И ты, и ректоресса, и твои сволочные друзья! Богдан мой, а ты просчиталась, стерва! — разворачиваюсь, гордо выпрямив спину, чеканю шаг в сторону двери, пропуская мимо ушей брошенное мне вслед:

— Да на хрен ты ему будешь не нужна! Без твоего балета ты ничего из себя не представляешь! Ты ничем не лучше меня! Приживалка малолетняя! Данилова! Данилова, стой… — следующие ее слова я уже не слышу. Дверь в кафе закрывается, и оскорбления бывшей Титова тонет в гуле машин, несущихся по широким улицам Невского.

Я вдыхаю полной грудью морозный загазованный воздух. Сворачиваю в соседний переулок и, натянув шапку, топаю в сторону общежития. Слез больше нет. Я по-прежнему не знаю, что буду делать дальше, но я не «приживалка»! Я не пусто место! Илона ошиблась. Я никогда не буду такой, как она: алчной и озлобленной сукой, у которой вся жизнь — это сходить в салон и ублажить мужика. Никогда не буду сидеть ни у кого на шее. И Титов меня любит. Я знаю это. А Илона может захлебнуться собственным ядоом.

Достаю телефон, снова набирая номер Богдана. Еще и еще раз — ответа нет.

В общежитии тихо. Студенты на занятиях, в коридорах гнетущая пустота. Комендантша удивленно косится в мою сторону, когда я прохожу к лифтам. Кажется, даже спрашивает:

— Прогуливаешь, Данилова?

Я не отвечаю. Набираю уже десятое сообщение Богдану с вопросом «все ли у него хорошо» и просьбой «позвонить». Но наступает полдень, он до сих пор молчит.

В первом часу, когда самолет Дана должен был уже приземлиться в Пулково — от него по-прежнему ни слова. Так же, как и весь день, который я пытаюсь занять упаковыванием вещей. Их не так много, но одной мне не справиться с неожиданным «переселением» даже в гостиницу. На фоне того, что Богдан пропал, это удручает все сильнее и сильнее.

Вечером становится уже не просто тревожно. Страшно. За целый день его молчания могло произойти что угодно. А время, которое мне отвела Алла Демьяновна на «переезд», подходит к концу. Мне ничего не остается, кроме как позвонить единственному родному человеку.

Сажусь на кровать, мысленно считая гудки в трубке. Наконец-то слышу:

— Принцесса?

— Привет, папуль…

— Привет, малыш. Юля, что с голосом? Ты простыла?

— Нет, я… — поджимаю губы, они дрожат. Опять, блин, дрожат! Молчу, не зная, как правильно начать свой рассказ.

— Юля, не пугай меня!

Я делаю вдох и не нахожу ничего лучше, чем сказать честно и прямо:

— Меня отчислили, пап. Мне нужно куда-то съехать из общежития, а я не знаю, куда. И… Богдан… он весь день не берет трубку. Я… — всхлипываю, снова начиная плакать, — я правда не знаю, что делать, пап…

Между моим звонком и прилетом Степана Аркадьевича прошло ровно три часа. Какое счастье, что авиарейсы между Питером и Москвой довольно частое явление и совершаются регулярно. Пережить еще час в одиночестве я бы не смогла. Моя паника уже разрослась до масштабов Вселенной. Богдан до сих пор не вышел на связь. Я вздрагивала от каждого шороха и пиликанья мобильника, в надежде, что это Титов. Но, увы…

Ровно в восемь часов вечера в дверь моей комнаты в общежитии раздался стук. Я открыла и тут же с порога бросилась на шею любимому отцу. Господи, спасибо, что он есть у меня такой! Спокойный, уравновешенный, сдержанный и непрошибаемый в девяноста девяти процентов случаев из ста.

Однако, как позже оказалось, мое отчисление и молчание Титова попали под тот «исключительный» один процент. И несмотря на видимое спокойствие, папа Степа был на взводе. Это проявлялось в его взглядах, походке и сгорбленных плечах, на которые его бестолковая, не способная выживать в этом мире самостоятельно дочь взвалила свои проблемы.

Па, как и я, постоянно поглядывал в телефон и все время с кем-то созванивался. Вышагивал по комнате с предельно серьезным видом, ничего толком мне не объясняя. Надо ли говорить, что на меня это только еще больше нагоняло жути?

На мой вопрос, не пробовал ли он связаться с Богданом, ответил только, что занимается этим вопросом. Все, дальше думай сама, Юля. Лезть с расспросами я не решалась. Родитель и без моей дотошности изрядно нервничал.

В начале десятого, когда все сумки были собраны, папа присел рядом со мной на краешек кровати и оглядел полупустую комнату. Без моих вещей спальня в светло-кремовых тонах выглядела скучно и блекло. Картинка откровенно больно била в сердце. Полтора счастливых года пролетели, как один день. Не думала я, что так быстро расстанусь с этим местом.

— Я буду скучать по этому общежитию, — призналась я.

— Человек любопытное существо, — улыбнулся папа, — быстро ко всему привыкает.

— Спасибо, па. Я бы без тебя сломалась совсем…

— Глупости. Ты у меня сильная, принцесса.

Упирая локти в колени, родитель потирая ладонями лицо, говоря тихо:

— Билеты на самолет я купил, рейс через полтора часа. Вещи доставят транспортной компанией, я обо всем договорился.

— Хорошо. А…

— От Богдана пока никаких новостей. Я делаю все, что в моих силах, Юль.

— Он не мог меня бросить вот так… — шепчу одними губами.

— Не мог, — соглашается па, кивая.

Я подползаю ближе к родителю, обнимая за талию. Прижимаюсь, укладывая голову на плечо. Рядом с папой так спокойно. С ним, как за каменной стеной. Даже дышится по-другому. Я знаю, что мама тоже всегда чувствовала себя так же. А еще знаю, что ей бы не понравилось то, что меня выкинули из балета. Пятнадцать лет стремлений и надежд, разбившихся о пару фотографий. Ужасно.

— Юля, ты точно не хочешь побороться за это место в Академии? — словно прочитав мои мысли, спрашивает па. — Я подключу свои связи, лично поговорю с этой вашей ректорессой. Да и Титов, когда объявится, вряд ли останется в стороне. Этот клуб, эти танцы… — замолкает, — хреново, но не смертельно, — я уже сбилась со счета, в который раз он у меня это спрашивает.

Так же, как и не помню, в который раз, отвечаю:

— Я не хочу туда возвращаться. Она унизила меня. Я для нее просто «одна из многих». Я-то знаю, что это не так! Это больно, па.

— Юлька, — вздыхает, притягивает к себе за плечи, — маленький мой цыпленок, — чмокает в макушку. — Мы справимся. И с этим справимся.

— Ты не злишься?

— За что?

— За клуб. Мы с Богданом не рассказали, потому что не хотели тебя беспокоить. Я тогда очень сильно сглупила и понимаю, что нынешнее состояние — это отчасти моя вина. Нельзя было соглашаться на ту авантюру. Но я правда не знала…

— Сейчас я сильно злюсь только на одного человека. На ту, которая посмела втянуть тебя в свои разборки с Титовым. На него, кстати говоря, я тоже злюсь. Ах, да, еще и твоей подружке влетит, при встрече. Но об этом мы поговорим потом.

— Ника не хотела ничего плохого, па! Да и Богдан, он здесь совершенно не при чем!

— Еще как при чем! Мало того, что он не смог как следует заткнуть свою бывшую бабу, Юля, так он еще и тебя защитить не смог от ее нападок. Его нос заслужил еще одну встречу с моим кулаком.

— Не вздумай…

— Так, давай, — перебивает, поднимаясь с кровати, — встаем, одеваемся, пора выдвигаться в аэропорт. Такси будет через пять минут.

— Обещай, что не будешь бить Титова! — подскакиваю я следом, хватаясь за куртку.

Телефон в папиной руке начинает дребезжать.

Степан Аркадьевич Данилов мажет взглядом по экрану, я вижу, что номер незнакомый. Кивает мне, говоря:

— Собирайся, — и отвечает на вызов. — Слушаю?

Пока я застегиваю пуховик и разбираюсь с ботинками, папа внимательно слушает собеседника. Громкость динамиков на минимуме, поэтому все, что мне удается понять, это то, что звонит ему мужчина. Когда я уже готова и накидываю на плечо рюкзак, вставая в пороге, па кидает в трубку:

— Понял. Держи меня в курсе, — и появляется в небольшом коридорчике.

Выражение его лица сложно описать словами. Растерянность, непонимание и… это что, страх? Тревога? Неуверенность?

— Что случилось? Кто звонил? С Богданом что-то?!

— Юлька, ты только сразу не накручивай себя и не паникуй…

— Па!

— Его машину нашли в трехстах километрах от города. В противоположном направлении от аэропорта. Титова там нет, а его Ауди полностью сгорела…