Часть 02

***

Куда бы ни приехала Малика, везде видела непривычную суматоху. Под проливным дождем селяне разбирали заброшенные лачуги и перекошенные заборы, оббивали окна брезентом и парусиной, паклей и мхом затыкали щели в конюшнях и коровниках – старожилы пророчили лютую зиму. В магазинах пустовали полки. Перекупщики, одетые в плащи до пят, переминались с ноги на ногу на рынках и заламывали заоблачные цены.

Малика беседовала со старостами селений. Иногда удавалось собрать глав местных Советов со всей округи, однако такое случалось редко: люди и раньше неохотно покидали села, а теперь и подавно не желали месить глину прохудившимися сапогами. А Малика торопилась. С нового года должны вступить в силу законы времен Зервана. О них давно забыли и уж подавно забыли о штрафах, административных и уголовных наказаниях за малейшую провинность. Старосты кряхтели, чесали затылки, закатывали глаза, а Малика напоминала о нетерпимости правителя к нарушителям законов.

Оставив чиновников в тягостном расположении духа, ехала в постоялый двор. Выбирала дальнюю комнату. Повалившись на кровать, натягивала одеяло на голову и закусывала уголок подушки, чтобы никто не догадался, насколько тяжело ей даются любвеобильные ночи Адэра.

Сил выглядеть бодрой и говорить без дрожи в голосе хватало на три дня. Малика, вконец измученная, садилась за руль старенького автомобиля, некогда пригнанного из резервации ветонов, и отправлялась в обратный путь. Ее спутники – стражи Драго и Мебо – бóльшую часть дороги проделывали пешком, то и дело выталкивая машину из ям и канав.

Вернувшись в замок, Малика целый день отсыпалась, потом шла к Иштару. Кутаясь в пуховый платок, сидела в полутемном уголке и пыталась понять, что же ее влечет в небольшую комнату с холодным камином и неизменно открытым настежь окном.

По ту сторону железной решетки злобствовала непогода. По эту сторону блестел орошаемый дождем паркет. От стен, обитых гобеленом, исходил запах ледяной свежести. Под потолком покачивалась на цепи люстра – ее включали крайне редко. На прикроватной тумбочке горела настольная лампа, и везде лежали книги: энциклопедии, словари, справочники.

Иштар читал, развалившись на кровати, застеленной меховым пледом. Лианы, зигзаги и спирали на его руках и плечах иногда оживали, когда он переворачивал страницу или, отложив книгу, брал другую. Ракшад всем видом показывал, что не замечает Малику. Наверное, поэтому она просиживала здесь вечерами – хотела быть рядом с кем-то и быть пустым местом, хотела слушать шуршание страниц и молчать. Ближе к ночи Малика уходила, чтобы успеть добраться до спальни и на несколько мучительных часов отгородиться от мира.

В этот раз в комнате Иштара было холодно как никогда. При выдохе перед глазами проплывали белые клубы. С порывом ветра в окно влетали колкие капли. Малика посидела в уголке, глядя на брошенные возле кровати сапоги из шкуры серого льва. Окончательно замерзнув, взяла со стола кипу навигационных карт – они давно лежали нетронутыми – и направилась к двери.

– Куда понесла? – спросил Иштар, не отрывая взора от страницы.

– В архив.

– В топку.

– Почему – в топку? Это же карты.

– Они устарели.

– Уверен?

Глядя в книгу, Иштар кивнул.

– Нет, – проговорила Малика. – Историю сжигать нельзя. Я их спрячу.

Прижимая карты к груди, взялась за дверную ручку.

– Мы не отрубаем детям пальцы, – произнес Иштар.

Малика обернулась:

– Я читала ваши законы.

– Многим законам пять тысяч лет. Ракшаде пять тысяч лет. Ты это не знала? – промолвил Иштар, продолжая смотреть в книгу.

– Знала.

– Мы не отменяем законы. Когда-то они были нужны, сейчас – нет. Но это наша история. Историю сжигать нельзя. – Иштар перевернул страницу. – У вас сотни святых. У нас одна святая – женщина с именем Ракшада. Это ты знала?

– Нет, не знала.

– Ваши святые – мученики. Наша святая выковала Ракшаду. И я горжусь, что моя сверхдержава носит женское имя. Я ответил на твой вопрос?

– Да, ответил.

Иштар закрыл книгу, уставился на обложку:

– Ты меня спрашивала: чем горжусь я. А чем гордишься ты? Ваши мужчины насилуют мальчиков и спят с мужчинами. Ты этим гордишься? Вы позволяете женщинам продавать свое тело. Домов терпимости у вас больше чем школ. Чем еще ты гордишься? У вас сотни тюрем, тысячи бродячих детей и брошенных стариков. Ты этим гордишься? У вас спят на улице и умирают от голода. А этим ты гордишься?

Иштар заложил руки под голову, устремил взгляд в потолок:

– И если вдруг начнется война, ваши мужчины займутся мародерством, и лишь единицы будут воевать за дом, за клочок земли, за кусок хлеба. В Ракшаде рядом с отцами и старшими братьями встанут годовалые мальчики. Мы будем воевать за отчизну. Мы готовы умереть за Бога, а вы убиваете друг друга из-за Богов. Вас сотрут с лица земли, а нас никто не победит.

Малика приблизилась к кровати:

– Почему ты не смотришь на меня, Иштар?

– Когда мужчина смотрит на женщину, он полностью уязвим.

– Поэтому ваши женщины носят накидки?

– Отчасти.

– А мужья видят лица жен?

– Нет.

– И ты никогда не любил, Иштар?

– Почему – не любил? Я и сейчас люблю, – ответил он, взирая в потолок. – Люблю Всевышнего и Ракшаду.

– Ты не знал женщину, с которой тебе хорошо, Иштар. И ты не догадываешься, что Всевышний уже послал на землю ангела, который вытащит тебя из бездны ада. И тебе неизвестно, как быть ангелом для нее. Может, там, в Ракшаде, тебя ждет твой ангел, твоя женщина, которая сможет понять тебя, простить, принять, согреть и пройти с тобой через всё. И знаешь, о чем я думала? Я все вечера наблюдала за тобой и думала… а как ты узнаешь своего ангела, если не видишь женских глаз?

– Долго думала.

– Долго. Если ты посмотришь мне в глаза, то поймешь: твой ангел – не я.

– Уже смотрел. – Иштар устремил на Малику прохладный взор. – Знаешь, что я увидел? Боль.

Прижимая карты к груди, Малика попятилась.

– Ты сама ее впустила. – Иштар постучал пальцем по виску. – Она здесь.

– Не говори ерунду, – сказала Малика и торопливо вышла из комнаты.

***

Актовый зал с трудом вместил в себя заседателей Большого Совета. Люди толпились под стеной, в проходах между рядами стульев, сидели на подоконниках запотевших окон. Некоторые приехали заблаговременно. Некоторые с трудом добрались до Ларжетая лишь утром – дождь лил не переставая третью неделю.

В зал вошел правитель. Придерживая красноглазого зверя за кожаный ошейник с золотыми вставками, взбежал на сцену, опустился в кресло, которое стояло рядом с журнальным столиком. Жестом разрешил всем сесть.

Задвигались стулья, заскрипели подоконники. Кто-то приоткрыл раму, чтобы впустить струю свежего воздуха, но тотчас захлопнул – порыв ветра обдал крайние ряды ледяным душем.

– В Грасс-дэ-море семьсот двадцать семь знатных фамилий, и ни одна не разорилась. Семьсот двадцать семь богатейших родов в самой нищей стране. Это нонсенс, – произнес Адэр и обвел взглядом мрачную публику. – «Мир без насилия» объявил Грасс-дэ-мору войну. Уверен, что вашему бизнесу в тех странах ничего не грозит: вы платите в их казну налоги и обеспечиваете их граждан работой. Я предупреждал вас, что если вы не начнете работать на благо родины, я заберу ваши земли. Я дал вам время до нового года, однако вынужден его сократить. В вашем распоряжении неделя.

Публика из молчаливой превратилась в окаменевшую.

– Здесь собралась половина богатейших людей Грасс-дэ-мора, – продолжил Адэр. – Другая половина получит письма с теми же требованиями и предложениями, которые я озвучу сейчас. – Выдержал паузу и проговорил: – Я разрешу вам богатеть – богатеть вместе с родиной. Не согласны – отрекайтесь от великих дел своих отцов, отрекайтесь от народа, отрекайтесь от Грасс-дэ-мора и принимайте гражданство другого государства. Я пойму – Грасс-дэ-мор не поймет. Я прощу – Грасс-дэ-мор не простит. Вы можете занять выжидательную позицию в надежде, что в свете последних событий я не осмелюсь пополнить ряды своих врагов. Не надейтесь. А потому я требую, чтобы завтра вы остановили работу всех своих предприятий за границей.

Зал взорвался. Люди вскакивали, кричали, размахивали руками, падали на стулья и подоконники, вновь вскакивали.

Адэр поднялся с кресла:

– Тех, кто не верит в меня, тех, кто думает, что я преследую собственные интересы, а не интересы Грасс-дэ-мора, прошу покинуть зал. Стражи проводят вас к моему старшему советнику Орэсу Лаелу. Он даст вам документы на отказ от гражданства. И только потом не говорите, что я не пытался вам помочь.

С десяток вельмож удалились с гордым видом. Несколько человек заметались между рядами – то с одним поговорят, то с другим. В конце концов, вернулись на свои места.

Адэр поочередно указал на них рукой:

– Вы, вы, вы тоже, и вы… Я вам уже не доверяю. Что будет дальше?

С первого ряда поднялся заседатель:

– Мой правитель, я сомневаюсь. Не в вас, мой правитель, – в своих силах. Пять лет назад я создал мукомольный концерн в Росьяре. И если я его закрою, мне не на что будет строить что-либо в Грасс-дэ-море.

Адэр указал вглубь зала:

– А вы?

С заднего ряда встал пожилой человек:

– Собственно, та же причина. В Маншере у меня завод кровельных материалов. Пока я построю такой же, пройдет несколько лет. Хорошо, на строительство я найду деньги. Но как будет жить моя семья?

– А потому идем дальше, – сказал Адэр и, опустившись в кресло, взял со столика бумаги. – В Грасс-дэ-море сто двадцать пять иностранных предприятий. Зарубежные хозяева остановили их и выкинули на улицу миллионы рабочих. Вы можете ознакомиться со списком фабрик, заводов, концернов, с их ценой и выбрать любое.

Со всех сторон полетело: «Вы собрались экспроприировать предприятия?» – «Нас затаскают по судам». – «Заплатим, а нас вышвырнут». – «Всё заберут…» – «С конфискатом лучше не связываться».

Адэр поднял руку:

– В каждом предприятии есть доля Грасс-дэ-мора. Государство на законной основе продает вам свою долю. Никакого преступления в этом нет. А как я поступлю с долей иностранных хозяев – это уже мое дело. И судиться буду я, а не вы. Ваша задача – восстановить на работе незаконно уволенных работников и запустить предприятия. Государству вы можете заплатить всё сразу, а можете частями. Оплата в терах или шиирах. Вы перейдете на льготный налоговый режим. С ним вас ознакомит советник Безбур. Если вы создадите новые рабочие места и увеличите рабочим жалование, я освобожу вас от налогов на два года.

«А как же я? У меня уже есть в Грасс-дэ-море предприятие». – «И у меня есть». – «Как мы будем платить налоги?»

– Если выполните мое последнее требование, я освобожу вас от налогов, – сказал Адэр.

Пару минут было слышно, как уборщица натирает паркет в коридоре.

«Можно посмотреть список?» – раздался голос. «Я тоже хочу посмотреть». – «Огласите весь список». – «А можно выкупить на двоих?»

– У вас есть неделя, – напомнил Адэр, нашел взглядом среди вельмож Безбура. Дал ему знак подняться на сцену.

***

Осень в Грасс-дэ-море не зря назвали раздорожицей. Но осень уже закончилась, а раздорожице, казалось, не будет ни конца ни края. Небо не светлело ни на минуту. Выныривая из полудремы, Адэр не мог понять – сейчас утро или вечер. Смотрел на проплывающие за окном почерневшие от воды лачуги и заборы, на безбрежную степь, подтягивал сползший с плеч меховой плед и вновь проваливался в полусон.

Правительственный кортеж мчал по дороге, которую успел проложить Партикурам. Асфальт вдруг закончился, и несколько часов пришлось бороться с раскисшей глиной и вязким песком. Моранда тем временем охотился или гонял вокруг валунов. От выносливости пятимесячного зверя всем было не по себе. Адэр настороженно наблюдал за ним из автомобиля. Стражи – грязные с головы до ног и промокшие до нитки (плащи не спасали) – толкали машины и переговаривались, опасливо поглядывая на Парня. А тому всё нипочем – и ливневый дождь, и неукротимый ветер, – будто непогода, измучившая путников, придавала зверю силы.

Следующие два часа машины вновь ехали по идеально ровной дороге, после чего асфальт в который раз исчез, словно корова языком слизнула, – дорожным бригадам, шедшим друг другу навстречу, так и не удалось встретиться. На обочине расчищенного от камней участка возвышалась гора щебня. Моранда забрался на нее и, глядя вдаль, замер. Стражи вытащили из багажников лопаты, принялись бросать щебень под колеса. Вдруг на холке зверя волной вздыбилась шерсть. На лопату оперся один страж, второй. Адэр посмотрел в лобовое стекло. Вид загораживала машина охраны.

К автомобилю подбежал Лайс, приоткрыл дверцу:

– Мой правитель, там люди. Если я придержу Парня, не укусит?

– Лучше не трогай, – сказал Адэр и взял с переднего сиденья плащ.

По грязи, под обложным дождем, лошади и волы тянули телеги. Из-под брезента выглядывали женщины и дети. К некоторым повозкам были привязаны коровы. Мужики в клеенчатых накидках и промокших ватниках шагали по бокам обоза и щелкали в воздухе кнутами, явно жалея вымотанных кляч и изнуренный скот.

Огибая застрявшие в глине автомобили, обоз неторопливо свернул с расчищенной от камней полосы. Деревянные колеса тотчас увязли. Селяне уперлись плечами в телеги, закричали, засвистели. Лошади заржали, волы заревели, коровы замычали.

– Помогите им, – приказал Адэр стражам. Придерживая Парня за ошейник, окинул взглядом длинную вереницу повозок. – Откуда путь держите?

– Из Бровки, господин, – откликнулся бородатый селянин.

– Куда едете?

– Куда придется.

– Что у вас произошло?

– Провидица сказала: село в море смоет, – отозвалась селянка из-под брезента. – Вот, спасаемся.

Отпустив Парня, Адэр вернулся к автомобилю, разложил на заднем сиденье карту.

– Все назад! – крикнул он селянам. – От Бровки до моря две мили. Никуда вас не смоет. Все назад!

– Смоет! – раздался простуженный голос. – Раз провидица сказала – так и будет.

Адэр пошагал вдоль телег, еле вытаскивая сапоги из глины:

– Где она? Где ваша провидица.

– Осталась, господин, – ответил кто-то. – Сказала, что догонит.

Адэр приказал стражам заняться автомобилями. Селяне ушли от поселка не так далеко, надо было срочно разоблачить треклятую провидицу и вернуть людей домой.

Пока стражи выталкивали машины из ям, а мужики тянули кляч за поводья и кряхтели возле повозок, Парень обежал обоз, забрался на скользкий валун и тихо завыл, как песню завел. Волы и лошади рванули. Мужики, потеряв опору, повалились на землю. Бедные коровы побежали за телегами.

Адэр уселся в машину охраны:

– Замерзла?

– Нет, – ответила Сирма, кутаясь в плед.

– А я замерз, – отозвался с переднего сиденья Гюст.

– Выйди, помоги стражам – согреешься, – промолвил Адэр.

– Я сапоги не брал.

Адэр придвинулся к Сирме:

– На свете существуют провидицы?

Девушка кивнула:

– Конечно.

– Но это же сказка.

– А вот и нет. В нашем селении жила одна.

– Ты хотела сказать – в Зурбуне.

– Я родилась в пригороде. В Зурбун я потом попала. А почему вы спрашиваете?

Адэр покосился на Гюста, пригнулся к Сирме:

– Ее пророчества сбывались?

– Откуда ж я знаю? Взрослые детям ничего не рассказывают.

– Ты всё придумала. Да?

– А вот и нет! Я даже сама к ней ходила.

Адэр с силой сжал девичье колено:

– Не заставляй вытягивать из тебя каждое слово.

Глядя на его побелевшие пальцы, Сирма прошептала:

– Я хотела, чтобы отец перестал издеваться над мамой и братом. Хотела, чтобы она поколдовала, и он умер. А подружка проболталась, и отец убил провидицу.

– Как убил?

– Так все говорили. Отца несколько дней продержали в охранительном участке, а потом выпустили. А всё потому, что ее тело не нашли. Потом он продал моего брата в притон и через неделю умер. Я теперь всю жизнь жалеть буду, что не пошла к ней раньше. А еще я надеюсь, что она успела сбежать, и жива живёхонька. Она ведь провидица – всё видит и всё знает.

Адэр отпустил колено Сирмы. Сложив руки на груди, отвернулся к окну.

Вскоре машины вновь покатили по асфальту. Справа равнину сменили покатые курганы. По склонам текла грязно-желтая вода, струилась через дорогу и устремлялась в пологую пустошь. Возможно, провидицу напугали бугры, омываемые дождями; ее воображение разыгралось, и в итоге десятки семей покинули кров. Однако ручьи не смогут смыть поселок, и уж точно не протащат его несколько миль до моря. Когда слева от дороги потянулись убогие хижины, Адэр приказал свернуть на улицу и найти лачугу предсказательницы.

Даже если хозяева прячутся от непогоды в домах, даже если никто не высовывает носа за двери – селение живет. Оголенные деревья и кустарники, уснувшие до весны огороды, курятники и конюшни с притихшей живностью – всё живет, пока рядом есть люди. Селение Бровки было мертвым. Хлопали калитки. Стучали ставни на темных окнах. Ветер срывал с крыш солому цвета подгнивших яблок, ливень вдавливал ее в раскисшую землю. Огромные лужи отражали стылое небо.

На окраине села стражи наконец отыскали нужную хижину. Точнее, нашел моранда. Оперся передними лапами на низкий заборчик и окаменел. Лачуга предсказательницы ничем не отличалась от других, разве что деревья во дворе были странными: искривленные, скрученные стволы делились на два, на три; искореженные ветки тянулись в одну сторону.

Стражи Ксоп и Лайс вошли в лачугу. Вскоре вернулись.

– Гадалка дома, – сказал Ксоп, приоткрыв дверцу автомобиля.

Глядя в замутненное дождем окно, Адэр застегнул плащ.

– Можно мне с вами? – прошептала Сирма.

– Зачем?

– А если это она? Если все-таки сбежала?

– Ну и что?

– Хочу сказать ей спасибо. Возьмите меня с собой. Пожалуйста.

Адэр кивнул и выбрался из машины. Позвал Парня, но тот не пошевелился. Ксоп и Лайс первыми вошли в дом, придержали дверь и со стуком закрыли за Адэром и Сирмой.

В единственной комнате, за столом, выскобленным добела, сидела старуха в залатанной кофте и шерстяной юбке. Седые спутанные волосы, на глазах черная повязка, на голых ногах калоши. Рядом с провидицей, на табурете, стояла большая корзина с сеном.

– Это не она, – прошептала Сирма, ее плечи поникли, взор потускнел.

Адэр дал знак Ксопу.

– Что ж ты, бабка, делаешь? – налетел на старуху страж. – Людей в такую погоду из домов выгнала.

Провидица сложила сморщенные руки на острых коленях, вздернула дряблый подбородок.

– Я ж тебя в бараний рог скручу, ведунья чертова, – не унимался Ксоп. – Сама сидишь в тепле, в добре. А мамки с мальцами под ветром и ливнем. Куда ж ты, на ночь глядя, их отправила?

Старуха не шевелилась, и только грудь вздымалась при каждом вздохе.

– Ты, правда, пророчица? – спросил Адэр, рассматривая полутемную комнату и пытаясь понять: что здесь не так.

Хотя… здесь все было необычно: угольно-черный дощатый потолок с огромными щелями; кудлатая овечья шкура на низенькой лежанке; несчетное количество свечей. Они горели повсюду – на столе и подоконниках, на табуретах и в узких нишах глиняных стен.

– Правда, милок. Правда, – прозвучал чистый голос.

Адэр резко повернулся. Если б он не видел, кто перед ним сидит, решил бы, что ответила совсем юная девица. И тут стало жутко – в комнате не было запаха. Абсолютно никакого…

Адэр кивнул Лайсу:

– Проверь ее.

Страж помахал рукой перед лицом старухи:

– С глазами что?

– Нету глаз, милок. Сто лет как нету.

– Тебе сто лет? – удивился Лайс.

– Чуток побольше.

Страж переставил свечи с одного из табуретов на подоконник, подсел к столу:

– Расскажешь обо мне, бабушка?

– Расскажу, только быстро.

– Куда-то торопишься?

– Тороплюсь.

Старуха полезла в корзину. Прошуршав сеном, достала обрывок веревки, дала Лайсу. Страж, усмехаясь, помял веревку в руках.

– Что ж ты, как девку, щупаешь? – промолвила старуха. – Ты в ладошках потри.

Адэр зашел с другого боку стола. Повязка на глазах с виду плотная, но бабка точно подглядывает.

– Давай сюда, милок, – сказала старуха.

Лайс отдал ей обрывок.

Провидица бросила веревку в корзину:

– Не сдавайся. Сдаться ты всегда успеешь.

– А дальше?

– Что дальше? Я сказала всё, что вижу.

Лайс встал:

– Врешь ты все, бабушка.

– Что вижу, то говорю, – огрызнулась старуха.

– А можно я? – тихо спросила Сирма.

Адэр пожал плечами:

– Попробуй.

Сирма села на табурет:

– А мне, бабушка, скажете правду?

– А чего ж не сказать. Скажу. – Старуха, порылась в корзине с сеном, вытащила старое зеркальце в потемневшей серебряной рамке, положила на стол. – Полюбуйся собой. Руками не трогай.

Сирма посмотрелась в мутную поверхность:

– Бабушка… тут ничего не видно.

– Не видно. А всё потому, что занимаешь чужое место. Нехорошо. Не твое это место, – промолвила старуха и спрятала зеркальце в корзину.

Адэр усмехнулся:

– Так и я могу гадать.

Старуха склонила голову к плечу:

– А ты, милок, хочешь услышать правду?

– Разве ж это правда? Зря только людей из селения в такую погоду выгнала, – сказал Адэр. – Собирайся, поедешь с нами. – И пошел к двери.

– Ее отдам ему, ее возьму себе, – прозвучал в спину чистый голос.

Адэр развернулся:

– Что ты сказала?

– Это ты сказал, а я повторила.

– Еще раз.

– Ее отдам ему, ее возьму себе. – Старуха вскинула голову, словно хотела из-под повязки посмотреть на Адэра. – Она одна. Как ты ее поделишь?

– Кто – она?

– Откуда мне знать? Это ты знаешь… Иди... Ты сказал ей: «Иди!»

– Я не говорил.

– Скажешь.

– Оставьте нас, – произнес Адэр и, когда Сирма и стражи вышли из лачуги, сел на табурет. – Я скажу: «Иди»?

– Одному оставишь, возьмешь себе, а этому подаришь.

Адэр потер лоб:

– Что еще?

Старуха порылась в корзине, но ничего не достала. Сложила перед собой ладони. Раскрыла их, как книгу.

– Пусто… пусто… – говорила она, без конца соединяя и раскрывая руки, будто держала в них фолиант. – Ты знаешь ответы. А почему спрашиваешь?

Адэр так явственно ощутил, как от лица отхлынула кровь, что невольно потрогал онемевшие щеки:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты спрашиваешь, а ответы знаешь. Спрашиваешь, спрашиваешь, а сам всё знаешь. – Старуха прижала ладонь к ладони и застыла.

– Что ты делаешь? – произнес Адэр.

– Жду, когда посмотришь ответ.

– А он там есть?

– Есть, – прошептала старуха.

– И ты его увидишь?

– Посмотришь ты, увижу я.

Адэр облокотился на стол, обхватил руками подбородок. Время шло, а старуха не шевелилась.

– Долго еще?

– Я жду, – промолвила пророчица. И, точно зрячая, глянула через плечо. – Уходи. Он сказал мне: «Уходи!»

– Кто сказал?

– Странник.

– Довольно! – произнес Адэр и поднялся. – Собирайся. Догоним селян. Скажешь им, что ошиблась, и попросишь вернуться в селение. – И вышел из лачуги.

Через несколько минут Лайс отправился поторопить пророчицу. Но в доме никого не оказалось. В полумраке дымились потухшие свечи. Корзинка с сеном и шкура овчины исчезли. Адэр приблизился к окну, которое выходило на задворки. Рама утоплена в стену намертво, и форточки нет. Внимание привлекло дерево, покрытое наростами. Адэр протер стекло, присмотрелся. Это не наросты. Дерево было облеплено крысами.

– Нашел, – проговорил Лайс и отодвинул стол. Потянул за спрятанную в половице скобу, поднял крышку. – Совсем сдурела старуха.

Адэр заглянул в погруженный во тьму подпол. Пахнуло морозной свежестью, донесся всплеск воды.

– Под домом колодец?

Страж свесился с края, посветил фонарем:

– Погреб. Полки с банками, мешки плавают. – Опустил крышку. – Мой правитель, а бабка ведь права. Грунтовые воды поднялись.

Машины полетели по селению. По улице струились бурливые ручьи. Чем ближе к дороге, тем шире и мощнее они становились.

Покинув поселок, автомобили помчали вдоль курганов, которые вдруг превратились в пробудившиеся ото сна вулканы. Грязь стекала со склонов и хоронила под собой асфальт. Стражи вдавливали педали газа в пол, двигатели ревели на предельной мощности. Когда справа вновь потянулась бескрайняя пустошь, все перевели дух. Сзади – там, где недавно бежала дорога и возвышались холмы – несся стремительный грязевой поток.