Глава 3. Изгой

Ева

Пентхаус встречает меня тишиной и запахом дорогого парфюма. Теперь он кажется мне омерзительным.

Мраморный пол неестественно холоден, или всегда так было? Папин пиджак — словно бетонная плита на плечах. Каждый шаг эхом отдается в моей опустевшей душе.

Кабинет отца. Место, куда всем, кроме него, вход запрещен. И сегодня тут решится моя судьба.

— Садись, — голос отца словно удар хлыста. Холодный, острый, не оставляющий надежды на снисхождение.

Отец никогда не кричит. В клане крик считается проявлением слабости. Однако молчание действует на меня куда сильнее. Вся сжимаюсь.

Зову волчицу — она не отвечает. Только глухая тишина. Словно зверь внутри забился в темный уголок души и притворился мёртвым.

Отец даже не смотрит на меня.

— Ты опозорила нас, Ева. Устроила истерику на пустом месте. А должна была проявить выдержку.

Он проходит к своему столу. Садится.

— Истерику? — тихо спрашиваю. — Папа… он же был в постели с моей сестрой! Как ты не понимаешь? Он меня предал!

— И что с того? — холодно заявляет он, не скрывая разочарования. — Истинных пар больше нет, Ева. Лишь сказки для щенков типа тебя. Альфа-волк — это сила, мощь. Он не может принадлежать кому-то и тем более ограничивать себя одной волчицей. Константин искал лишь политического союза. Твоей обязанностью было обеспечить его и не задавать вопросов.

— Как же так… — тихо всхлипываю, стараюсь изо всех сил держать себя в руках, но не получается. Сжимаю губы до боли, однако подбородок ходит ходуном. — Вы могли сказать мне… чтобы я не… не…

— Не что? — отец издевательски выгибает бровь. — Не влюбилась? Это твоя проблема, Ева. Я думал, мы воспитали тебя правильно. Для любой волчицы интересы клана должны стоять выше, чем собственные.

— Мама ведь все знала… — закусываю губу изнутри до боли. Медный привкус на языке слегка отрезвляет. Истерика отступает.

— Да, знала, — произносит она, я резко разворачиваюсь. Мать стоит в дверях отцовского кабинета. Даже сейчас она не смеет зайти в святую святых вожака стаи. — Влада была не готова. Она не хотела замуж. Ей нужно было время, чтобы осознать всю важность этого союза. А тебе всего лишь нужно было подстраховать ее.

Эти слова бьют сильнее пощечины. Все для сестры… ничего для себя.

Гляжу в холодные глаза матери, пытаясь найти там хоть каплю сочувствия.

Но она лишь поджимает губы, избегая моего взгляда.

Мой мир рушится окончательно…

Вспоминаю слухи, которые всегда считала лишь сплетнями.

О других волчицах моего отца. О том, что происходит в его командировках. Он тоже изменяет. И она терпит…

Боги! Вся моя жизнь построена на лжи! За идеальным фасадом скрывается такая грязь!

— Твое присутствие отныне токсично для репутации клана, — холодно констатирует отец, — и для будущего союза с Гордеевыми. Так что ты покинешь город ближайшим поездом. Мы с матерью отныне не желаем видеть тебя.

— Куда? — тихо спрашиваю, обнимая себя руками. Я словно рассыпаюсь, так же, как и вся моя жизнь. И судорожно пытаюсь удержать то целостное, что еще осталось.

— В деревню к родителям твоей матери. Мы объявим, что ты тяжело больна и уезжаешь лечиться. А через полгода выдадим тебя за кого-нибудь в соседнем клане. Никто не должен знать правду. Уйди с глаз.

На негнущихся ногах выхожу из отцовского кабинета. Дверь захлопывается, я вздрагиваю. Холод ползет по телу, нет сил согреться.

Мать проходит мимо и бросает на ходу:

— Поезд в семь утра. К этому времени твои чемоданы должны быть собраны.

Не глядя на меня, она цокает каблуками на второй этаж.

Поднимаюсь к себе. Запираюсь. Затем бегу в душ. Хочется смыть с себя всю грязь этого дня. Тяжесть свадебного платья, густой аромат альфы и тошнотворный запах спаривания, исходящий от сестры.

Но как ни гоню прочь эти мерзкие кадры, они не покидают меня. Прокручиваются перед глазами, словно сломанный проигрыватель.

Влада, раскинувшая ноги на постели… Костя, с неистовым рычанием вбивающийся в нее…

Опираюсь спиной на холодную стенку душевой кабинки и тихо плачу. Уже даже не знаю, почему.

Из-за предательства того, кого любила?

Или из-за ненависти родных, которой я не понимаю?

Что я сделала? Чем заслужила нелюбовь тех, кто должен защищать?

Опускаюсь на пол, мои плечи сотрясаются в рыданиях. Только тут я могу позволить себе выплеснуть боль.

Слезы — это слабость, Ева…

Плачь, но только когда никто не видит…

Выхожу из душа. Уже светает. Время четыре утра. Поспать не успеваю. Достаю свою спортивную сумку и быстро кидаю туда все необходимое.

Платья и туфли, которыми забит мой шкаф, в деревне мне не понадобятся…

Радует лишь одно: я уеду подальше отсюда и мне не придется фальшиво улыбаться, глядя, как моя сестра и Костя влюбленно воркуют. Я этого просто не вынесу.

А бабушка с дедушкой меня любят… по крайней мере, мои последние счастливые воспоминания связаны именно с поездкой к ним.

Но потом отец настоял, что они плохо на меня влияют, и я больше не проводила там каникулы.

К пяти сумка уже собрана. Надеваю обычные джинсы и серую футболку. Волосы стягиваю в высокий хвост.

В последний раз оглядываю спальню.

И выхожу.

Отец в столовой уже пьет кофе, уткнувшись в планшет. Мать сидит рядом. Безупречная и прямая, как струна. Накрашенная, в дорогом платье.

Не любимая волчица, жена и мать его детей… лишь статусный аксессуар.

А я такой быть не хочу! Осознание — словно гром среди ясного неба. Омерзение прокатывается по телу волной. К этой семье, их порядкам и правилам.

Другая…

Гадкий утенок…

Словно героиня сказки, которую мне читала бабушка когда-то давно. Только вот во мне зреет что-то темное. То, что я едва не выпустила сегодня ночью у Кости.

Тьма, что клокочет внутри.

Родители даже глаз не поднимают. Словно меня не существует.

— Машина готова, — в дверях столовой появляется наш водитель. Он топчется на пороге, с сочувствием глядя на меня.

— Отлично, — бросает отец, затем отодвигает пустую тарелку и выходит из столовой в сторону кабинета. Мать следует за ним.

— Ева, нам пора, — тихо говорит старый волк.

— Да… — выдыхаю, игнорируя кровоточащее сердце. Разворачиваюсь и выхожу.