Глава 24. Единственная истина

Ева

Мне снится, что я плыву на облачке. И так тут хорошо, тепло и уютно. Нет ни ненависти, ни ненужности.

Меня больше не ломают, не заставляют быть удобной и тихой.

Город остался где-то далеко, за чертой осязаемого мира. А здесь, в этом зыбком, предрассветном мареве сна, существуют только тепло и покой.

И руки. Горячие, огромные ладони, которые ласкают мое тело сквозь полудрему.

Скользят по бедрам, поднимаются к талии, очерчивают ребра. В каждом прикосновении столько дикой, собственнической нежности, что внутри все плавится.

В ушах стоит низкое похотливое рычание, от которого все тело пронзает сладкая судорога.

Внутренняя волчица блаженно урчит, подставляя шею под невидимые поцелуи.

Во сне я не изгой и не плод греха моей матери.

Я — самая любимая. Самая желанная самка, которую ведут чистые, первобытные инстинкты. Я в абсолютной безопасности. Просто Ева, которая может быть собой.

Из сонного плена меня вытягивает потрясающий аромат тушеного мяса. Все мои рецепторы тут же настраиваются на этот запах.

Зверь ведет носом, принюхивается и требовательно скребется изнутри. Нужно срочно встать и пойти узнать, кто там готовит такую вкуснятину! Живот громко урчит, напоминая, что я с утра ничего не ела.

Открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в потолок на грубые деревянные доски.

Воспоминания накатывают удушливой волной, возвращая боль и сомнения. Не дочь Краснова… дочь дикого вожака.

— Но кого? Значит, мои альфы не единственные дикие, — выдыхаю в пустоту и сажусь в постели.

Опускаю ноги на прохладный пол и замираю. На деревянном стуле возле окна стоит небольшая плетеная корзинка, прикрытая платком.

Сердце мгновенно пропускает удар. В горле встает горький ком. От вещей исходит едва уловимый, родной шлейф полевых трав и сушеной ромашки.

— Бабушка, — выдыхаю, облизываю губы и встаю.

Ее запах я узнаю из тысячи. Значит, она была здесь? Приходила, пока я спала, и принесла мои вещи?

На глаза наворачиваются слезы. От мысли, что от меня скрывали правду годами, хочется разрыдаться. В груди тяжесть.

Они все знали. И дедушка, и бабушка. Но имею ли я право злиться на них? А главное, есть ли эта обида в моем сердце?

Сглотнув слезы, подхожу к стулу и аккуратно заглядываю в корзинку.

Сверху лежат мои трикотажные шортики и простой серый топ. Чуть глубже — чистое белье. Белый спортивный лифчик и трусики в мелкое розовое сердечко.

Самые обычные, девичьи. Но я в доме трех диких вожаков, и мое белье кажется до неприличия интимным.

Я все еще в огромной мягкой майке Власа. Касаюсь ткани кончиками пальцев. Ощущаю терпкий мужской аромат этого волка. Невольно тяну носом, пытаясь впитать больше.

Словно сам Влас касается моего тела в самых интимных местах.

Боги, мне так стыдно… Что они обо мне подумали? Могу ли я просто находиться тут? Уместно ли это?!

Снимаю майку. От прохладного воздуха соски тут же твердеют. Густо краснею, натягиваю белье и одежду. Собираю волосы в высокий хвост.

Пока вожусь с волосами, руки начинают мелко дрожать. Не узнаю своё отражение. Нет, не внешне. Взгляд стал другим.

До меня наконец-то доходит вся опасность моего положения. Я осталась наедине с альфами.

С тремя огромными, сильными, первобытными мужчинами. Рядом с ними у меня печет низ живота и подгибаются колени. Стоит им взглянуть на меня хищным взглядом, как я вся покрываюсь мурашками.

Моя волчица признала их всех. Я с ужасом и восторгом понимаю: если Демьян, Савва и Влас решат взять свое, если переступят черту… я не смогу сказать им «нет». Мое тело просто подчинится их дикой воле.

В городе подобные мысли посчитали бы верхом пошлости, разврата и грязи. Больше одного волка — табу для волчицы, животный грех.

При этом измены, договорные браки без любви и тайные любовницы альф среди городской «элиты» считаются абсолютной нормой.

Какой лицемерный, уродливый парадокс! Здесь же, среди леса и искренних, пугающих инстинктов, эта связь на троих ощущается как единственная истина. Порочная, горячая, но правильная.

Аромат еды с кухни становится сильнее. Желудок побеждает волнение.

Я улавливаю новые нотки. Это точно не говядина и не свинина, к которым я привыкла и всегда узнаю.

Запах более плотный, пряный, с явным шлейфом диких трав. Городская Ева, наверное, поморщилась бы, но моя проснувшаяся дикая ипостась буквально исходит слюной. Это так интересно, так манит…

Ноги сами несут меня из комнаты. Тихо иду по коридору, ориентируясь на божественный аромат мяса. Боги, как же я голодна!

Проскальзываю в дверной проем кухни и замираю, боясь вздохнуть.

У большой каменной печи стоит Савва. Из одежды на нем только старые, низко сидящие на бедрах джинсы.

На кухне стоит жара, и по мощной, рельефной спине альфы, по ложбинке между широкими лопатками стекают блестящие капельки пота.

Савва помешивает что-то в массивном чугунном котелке, и его пепельные волосы чуть растрепались.

От этого зрелища, от его литой могучей фигуры в полумраке кухни у меня перехватывает дыхание, а внизу живота рождается знакомая тягучая пульсация. Поначалу нерешительно топчусь на пороге.

— Заходи, Ева, — произносит Савва, не оборачиваясь, — ты очень вовремя, рагу почти готово.

Делаю робкий шаг вперед. Но тут за мной вырастает другой альфа. И я узнаю его запах. Влас.

Мощные ладони ложатся на открытую кожу под топом, слегка сжимают. Влас резко притягивает меня к себе, зарывается носом в волосы.

А я боюсь сделать вдох. Потому что любое движение лишь вырвет из горла порочный стон.

Его дыхание обжигает шею — горячее, прерывистое. Он тоже дрожит, я чувствую.

— Привет, детка, выспалась? — раздается прямо над моим ухом. — А мы соскучились.