Кадр одиннадцатый. Ингмар Бергман
Кадр одиннадцатый. Крупные планы лиц, разговоры, проблемы личности и семейные кризисы – все по Бергману. Ну и швед же, а это нам близко.
- Тура, мы с вами в четверг едем на конференцию.
Ни разу за все время работы в этом салоне Тура так не удивлялась. Даже рот позорно открыла. Потом закрыла. И спросила первое, что пришло в голову. И что изумило больше всего.
- Мы?!
- Вы не заинтересованы в повышении своей квалификации? – хозяйка перебросила белокурые волосы плеча за спину. – Это высокопрофессиональный форум, где будут представлены новинки рынка и самые передовые технологии. Что-то из этого мы обязательно возьмем на вооружение. Вам не интересно, Тура?
Тура не нашлась сразу с ответом. Эти вопросы всегда решались хозяйкой единолично, Тура – исполнитель. Чтобы взять с собой на мероприятие такого уровня сотрудницу – небывалое дело.
- Считайте это командировкой. За мой счет, разумеется. Я надеюсь, это окупится.
Тура растерянно кивнула. А потом спохватилась. У нее же там дома дел нерешенных море!
- А куда ехать? И надолго?
- В Москву. Три дня. Вся информация здесь.
И на стол перед Турой лег красочный буклет.
*
Ей приснился отец. Вдруг, спустя долгие годы, приснился. В детстве снился часто – первые несколько лет после возращения из Норвегии девочка часто видела страшные сны. То есть, в них не происходило ничего особенного. Они были черно-белые, в них было много снега и темные фигуры. Фигуры молча двигались, сплетая вокруг Туры какие-то странные хороводы. И когда ей начинало казаться, что этот хоровод ее сейчас задушит, Тура просыпалась. Мокрая. Чаще всего не от пота.
Сегодняшний сон был нестрашный. Но Тура проснулась отчего-то посреди ночи, и сердце стучит быстро.
Отец.
Он сидел спиной к ней, за столом. Спина у него огромная, широкая, в синем колючем свитере. И борода у него колючая, это Тура помнила. Мало что помнила. Детали сна быстро истаивали, но фигура отца за столом, его спина – стояли перед глазами. И не было в этом ничего страшного, как в детских снах. А только какая-то грусть. Или нет, даже тоска.
Ты ведь самый главный мужчина в моей жизни, папа. Самый первый. Без тебя меня бы не было. Почему я стала тебе не нужна? Зачем ты позволил меня забрать? Почему не любил? Не оберегал, не защищал? Почему, папа, почему?!
Пришлось дышать носом. Чтобы успокоиться. Чтобы не зареветь. Но саднило в груди остро. Как давно она не опускалась до сожалений о своей почти сиротской судьбе, до жалости к себе, бедненькой, которую никто не любит. И потом, почему же никто? Дед. Дед ее любит. Только деду есть до нее дело, именно он вытащил ее из черно-белого норвежского кошмара, забрал, вылечил, отогрел.
И стоило дожить до двадцати семи лет, чтобы тебе встретился еще один человек, которому есть до тебя дело. Кто смог тебя защитить. Как его отпустить после этого? Кода хочется постоянно прикасаться, улыбаться ему, целовать его. Готовить ему еду и смотреть, как он ест. И любоваться.
Сколько ей осталось этого счастья? И как пережить то, что будет потом, после, когда их пути разойдутся? Тура повернулась к стене, подняла руку и провела по колючей поверхности ковра. Две тысячи евро. И раздолье для клопов – еле вытравила три года назад.
Надо заснуть. Завтра вставать рано, куча дел перед поездкой.
Только вот спать на мокрой подушке неудобно. Пришлось перевернуть.
*
- Тура, я бы хотел с тобой поговорить.
Какое совпадение. И ей надо с дедом поговорить. Трогательное единение в мыслях у деда и внучки.
- Мне тоже, - Тура подлила Павлу Корнеевичу чаю. – Давай ты первый.
- Хорошо, - дед кивнул. И совсем не хорошо насупил брови. Просто как в золотые денечки Туриной юности. Сейчас-то чем могла она заслужить эти сдвинутые вплотную седые брови? – Я хочу поговорить с тобой… - профессор Дуров задумчиво размешивал чай, явно подбирая слова. – На очень… деликатную тему. И я не очень рад, что мне приходится говорить об этом.
Сказал и замолчал. Тура была положительно заинтригована, но плохого не предчувствовала. Что там дед себе придумал?
- Тогда говори напрямую, если этот разговор тебе неприятен, - подбодрила Павла Корнеевича внучка.
- Ну а если напрямую, - носом выдохнул Дуров, – то я на днях имел беседу с Еленой. И она мне кое-что сообщила. Это касается тебя… и Степана.
Так. Сразу все стало понятным – и напряжение деда, и причина неприятностей. Елена – кто же это еще мог быть?
- И что же она сообщила? – Тура машинально подвинула деду розетку с вареньем.
- Думаю, ты догадываешься! – Павел Корнеевич был непривычно резок. Таким Тура его не видела с тех времен, когда он еще активно работал научным консультантом. – Но я скажу прямым текстом, изволь. Я понимаю, что кажусь вам смешным - со своими представлениями о нормах приличия и морали. Из прошлого века – так вы говорите. Что же, пусть. Но пока я жив – слышишь, Тура, пока я жив – я не потреплю этого в своем доме! Дождитесь, пока я умру – и тогда пускайтесь во все тяжкие, сколько вашей душе угодно!
Это было резко, обидно и больно. Пусть и справедливо по сути. И единственное, что смогла выдохнуть Тура, тихо и глухо:
- Дед…
Было что-то в ее голосе, видимо. Что-то, заставившее Павла Корнеевича схватить внучку за руку.
- Турочка, детка, я не хотел тебя обидеть! Я думаю прежде всего о твоем благе! Степан Аркадьевич… он производит впечатление человека порядочного. И, возможно, я сделал поспешные выводы и…
Дед посмотрел на внучку с тайной надеждой. Тура молчала, и Павел Корнеевич истолковал это молчание по-своему.
- Ох, прости меня, родная! – он неловко поднялся с места, чайная серебряная ложка глухо звякнула о паркет. А академик Дуров уже обнимал худыми жилистыми руками внучку за плечи и целовал в светлую макушку. – Прости меня, девочка моя. Знаю - к старости я стал вспыльчив и совсем несносен, зачастую сначала ругаю, а потом соображаю. Если я подумал не то, нехорошее – прости старого дурня.
Слезы комком встали в горле. Будь ты проклята, Елена. Кто тебя просил лезть, мстительная тварь? Что же ты не оставишь меня в покое? Просто не оставишь в покое? Тура пыталась дышать носом, но слова все равно не выходили. А дедовы пальцы все сильнее сжимались на ее плечах.
- Детка, если у вас все серьезно со Степаном… Нет, я все понимаю, сейчас не женятся сразу. Я не совсем замшелый пень, и какие-то вещи понять могу. И сам был молодым. Мне просто надо знать… понимать… Что у него серьезные намерения на твой счет… И если он намерен делать тебе предложение… - Тура с трудом подавила зародивший в груди всхлип, и он противным склизким комком осел где-то в желудке. – Я просто очень тебе люблю, девочка моя. И хочу, чтобы было кому о тебе заботиться, когда меня не станет.
Это еще вопрос – кто о ком заботится. Конечно, Тура не сказала это вслух. И не только потому, что говорить пока все равно не могла. А потому, что дороже деда у нее нет никого. Не было. До недавнего времени. И огорчать его – не имеет права.
Елена дрянь. Но сама Тура обязана была подумать о последствиях.
- Дед… - она потерлась щекой о его морщинистую ладонь на своем плече. – Послушай меня. Пожалуйста. – Тура говорила медленно. Тщательно проталкивая слова сквозь еще напряженное горло. – Я уезжаю на три дня в Москву, по работе. Когда вернусь – мы обязательно все обсудим и я… - вздохнула и скрестила пальцы левой руки под столом. – Все расскажу и объясню. Договорились?
- Договорились, - Павел Корнеевич еще раз крепко поцеловал внучку в макушку. – Договорились, моя хорошая. А пока давай пить чай и расскажи мне, что за командировка? Мне интересны подробности.
*
Она словно проснулась. Или очнулась. Последние недели Тура смотрела на все сквозь какую-то легчайшую дымку – и даже гадости Елены не могли порвать эту пелену, сотканную из взглядов тайком из-под густых черных ресниц, из прикосновений мимоходом горячей ладони к пояснице, из тихого шепота: «Люблю тебя, Тучка», из крепко обнимающих рук и тугих шелковых кудрей. Но теперь в дело вмешался дед. Пелена пала. А они заигрались. Надо что-то делать со счетом на табло. Но в первую очередь – успокоить деда.
Сначала Тура малодушно решила отложить разговор со Степой на после поездки. Но поняла, что это только отсрочка и побег от проблемы. А ее надо решать, и времени не так уж и много. Значит, надо разговаривать.
*
- Дед, ты куда это собрался?!
Павел Корнеевич настолько редко выходил в последнее время из дому, что сейчас, увидев его в прихожей, одетого в древнее, стоящее колом пальто, и кепи, Тура сильно удивилась.
- Я взрослый человек и у меня могут быть дела, - отрезал Павел Корнеевич. – Буду через пару часов.
Тура смотрела вслед удаляющейся по коридору фигуре с тревогой. Но тон этот был ей известен, и спор сейчас не принес бы ничего. И на улице, слава богу, сухо.
Она еще потом посмотрела в окно. Дед шел довольно уверенно. Твердо опираясь тростью об асфальт. Ну что она, в самом деле? Академик Дуров в трезвом уме и твердой памяти. И ноги пока держат. И слуховой аппарат он надел. И кстати, раз уже деда нет, а Степка дома… И Елена на дежурстве. Тура стукнула в дверь комнаты.
- Степа, пойдем чай пить. Я пирогов купила вкусных.
*
- Степа, я хочу с тобой поговорит, - дежа вю. Все со всеми хотят поговорить. Тура поморщилась. – Точнее, я хочу с тобой кое-что обсудить.
- Угу, - Степан дожевал пирог, а потом все-таки обратил внимание на встревоженный вид и напряженный взгляд своей собеседницы. – Ту, чего случилось? Я денег забыл отдать? – Степка наморщился, вспоминая.
- Нет, все ты отдал вовремя, - ее голос прозвучал резче, чем следовало.
- А чего тогда? – Степа окончательно переключил внимание с пирогов на разговор. – Вы хотите цену поднять? Ну… я в принципе… не против… - и, поскольку ему не отвечали и щедрость не оценили, Степан повысил голос: - Тура?!
- Не о деньгах вообще речь!
- А-а-а… - Степа вздохнул - облегченно и недоуменно одновременно. – А о чем?
Если разговор неприятен – начинай его быстрее. Такой совет Тура дала деду не так давно, и самое время им теперь воспользоваться.
- Дед о нас знает, Степан.
Все тем же «дежа вю» сошлись у переносицы брови – только теперь не седые, а черные. Привычным жестом, выражавшим раздумье, Степан взъерошил волосы на затылке.
- Что знает? Что мы спим вместе?
Отличная формулировка. Спим вместе. Нет, Степочка, не спим. Когда мы вместе – ни черта не высыпаемся. Не до сна.
- Да, - ответила коротко, не вдаваясь в лексические нюансы.
- И что? – продолжал недоумевать и ерошить затылок Степан. – Чего такого? Или он против?
- Именно!
Улыбка, начавшая зарождаться на его губах, тут же исчезла.
- Но почему? – яркие черно-белые глаза в обрамлении длинных ресниц совершенно округлели.
- Потому что это дед! – Тура тоже повысила голос. – Ты не первый день у нас живешь. Неужели ты еще не понял, какой он человек? И как он мог на это все… отреагировать?
За столом повисло молчание. Наклонив голову, Степан смотрел в чашку с остатками чая. Словно в рисунках чаинок хотел прочесть ответ. А потом поднял голову.
- Мне… надо уйти отсюда? Съехать?
- А ты хочешь? – теперь голос почему-то звучал тихо.
- Нет, - так же негромко ответил он. – Не хочу уходить от… сюда.
Уход его уже ничего и не решит. Но слова его о том, что не хочет уходить… Как же все сложно!
- Слушай… - Тура покрутила в разные стороны чашку на блюдце. – Я считаю, что нам нужно… сгладить ситуацию. И успокоить деда. Обязательно нужно.
- Скажи - как.
Дивное душевное благородство. Раз делают такое щедрое предложение – грех не воспользоваться.
- Надо сказать деду, что мы собираемся пожениться.
Он перестал не то, что моргать – дышать даже. И смотрел немигающим черно-белым взглядом. Словно жег лазером насквозь. И под этим взглядом Тура принялась торопливо объяснять.
- Не по-настоящему, ты не переживай! Просто… притворимся. Понарошку. Чтобы деда успокоить. Если ему сейчас сказать, что у нас все как положено – он успокоится.
- А потом? – неестественно ровно спросил Степан.
- А потом я что-нибудь придумаю. Понимаешь, мне его надо в больницу положить – на обследование. Точнее, там и обследование, и лечение. У него сердце… в смысле, у всех сердце, но у него оно не очень здоровое. И возраст. И мне бы… - Тура, словно вдруг кончились силы, опустила взгляд в чашку. Словно в рисунке чаинок могли быть так нужные ей сейчас убедительные слова. – Нельзя мне его сейчас волновать и расстраивать, понимаешь? Кроме деда, у меня никого нет. Я не имела права… так его… подводить. – Взгляд она все-таки подняла и посмотрела Степану прямо в глаза. – Давай просто ему это скажем, и я выиграю время. Это все, что мне нужно.
- Нет.
Коротенькое слово. Три буквы. Но сразу стало ясно – спорить бессмысленно, ответ окончательный, обсуждению не подлежит. Но Тура попыталась.
- Почему?! Тебе же это ничего не стоит! Ни-че-го! Всего-то надо сказать человеку то, что он хочет услышать.
Он отрицательно качнул головой. Черные кудри вправо-влево. Черт, что же так больно-то, а?
- Что, даже слова о возможном браке со мной тебе настолько отвратительны? – хотелось произнести это зло и язвительно, а вышло… Жалко вышло, откровенно говоря.
Степан еще раз качнул головой. Взгляд его перестал быть лазерным, но легче выносить его от этого не стало.
- Я не буду врать, - он говорил негромко и словно через силу. – Нельзя врать. Особенно о таком. О важном. Я не вру, Ту. Не умею, не начинал и не буду.
А когда ты говорил, что любишь меня, тоже не врал?
Больно было едва выносимо. И все - ситуация, разговор - вдруг стало предельно откровенно унизительным. Ужасно просто унизительным. Как в тот раз, когда вот на это самом столе… а Тура тогда стояла в дверях… Трясущиеся женские бедра. Сахарница на самом краю. И крышечка на ней – звяк-звяк. Звяк-звяк. Звяк-звяк.
Звяк.
Она подняла крышечку и выпустила из пальцев. Степан поморщился на звонкий резкий звук.
- Хорошо, - встала резко. Надо уходить. Надо немедленно. – Я тебя услышала. Буду выкручиваться сама.
- Тура, послушай, давай я поговорю с Павлом Корнеевичем, я все объясню…
- Вот это я тебя категорически прошу не делать! – голос уже срывался вверх, и в горле что-то мешало проходить воздуху, хотя она делала вдох за вдохом.
- Ту! – он тоже поднялся на ноги и протянул руку. – Не пори горячку. Мы что-нибудь придумаем, обязательно.
- Не надо, - из-за нехватки воздуха голос теперь вдруг перешел на сип. – Я сама со всем разберусь. Извини, мне надо идти. Я завтра с утра уезжаю в Москву.
За круглым столом остался один человек. Рыцарь Круглого стола прямо-таки. Артур Львиное Сердце. Или кто он там?!
Степан протянул руку и повторил жест Туры. Снова поморщился звякнувшей крышке. Ладно, Тучка, съезди в столицу, остынь там. Вернешься – поговорим нормально, спокойно. Как взрослые.
*
Она приехала на Московский вокзал заранее. Очень заранее. Чтобы не дай бог не встретиться ни с кем дома. Кашу деду приготовила, чай заварила. И ушла, аккуратно защелкнув за собой дверь.
Тура хвалила себя всю дорогу, пока ехала до площади Восстания. Какая она молодец: и разговор хорошо составила, и держалась достойно. И не ревела потом. Почти. В общем, ай да молодец Тура Дурова. Умница, Трубадура.
Которая оказалась не готова к злой магии вокзала. Мелькание табло, спешащие люди, звуки объявлений – все это вдруг содрало с нее напускное спокойствие. Оставило голой и беззащитной.
Предал. Как все другие – предал. Как только дошло дело до самого важного для каждого мужика – тут же показал свое истинное лицо. Даже в шутку, даже понарошку – но ни-ни покушаться на его драгоценную свободу. Все они такие. Всем им одно только нужно.
Тура не знала, что это у нее в голове. Чьи это мысли, и каким ветром их туда занесло. Теплым, пахнущим маслом и железом беспокойным ветром, срывающим людей с мест. И сейчас у Туры не было сил сопротивляться этим мыслям, этой жалости к себе и ненависти к нему.
Пропади ты пропадом. Провались. Исчезни к моему приезду. Видеть тебя не хочу. Счет на табло обнулился.
- Тура, вы уже на месте? Похвальная пунктуальность.
Она медленно обернулась. И ответила тоже медленно, глядя куда-то в середину челки цвета «холодный беж».
- Доброе утро. Мне не терпится скорее оказаться на конференции.