Глава 31

Ночь не задалась с вечера. Лизонька потребовала на ночь сказку про игошу.

— Про кого, милая?

Лизонька принялась меня просвещать. Игоша — это, оказывается, дух некрещеного младенчика, который скитается и занимается посильным вредительством. А узнала об этом дочка от Матренки, девчушки чуть постарше, допущенной играть с барскими малышами.

Пришлось быстро импровизировать про игошу-Игорешу — Лизонька удивилась, узнав, что и такое имя есть. Все закончилось хорошо, скиталец игоша стал добрым домовенком и предупреждал людей о пакостях со стороны недружелюбной нечисти. Пока рассказывала, мысленно вздохнула: что делать, если жанр «добрая сказка с хорошим концом» сложился только в XX веке. Пока же что французские, что русские сказки должны утешать взрослых и ребят тем, что в выдуманных мирах еще хуже, чем в реальном.

Ладно, дочка и Степка заснули с улыбкой. Постараюсь теперь и я.

Долго ворочалась, думала: что же делать? Верно, надо и впрямь с утра съездить в экономическое село, самой подобрать гонца. Покидать поместье и оставлять Лизу здесь одну — ни за что! Хватило прошлого раза. Тем более теперь я уверена, что за сокол, мать его, кружит надо мной что твой стервятник. Зараза.

Но и тащить ребенка по раскисшим дорогам в неподготовленном возке — риск. Пусть эти дороги завтра-послезавтра подмерзнут, их почти сразу занесет снегом.

Лиза еще маленькая. Она здоровая, румяная и в меру рослая для своего возраста девочка. Но тут нет больниц и скорых, если вдруг что. А простудить ребенка в пути слишком просто, как ни кутай.

Красный стрептоцид у меня уже есть. Сама не знаю, как нашла время-то, чтобы его синтезировать. Но получить из него белый — та еще задача, за которую я еще даже не бралась. К тому же это лекарство все равно не панацея.

Мысли постепенно замедляли карусель, но лишь только я ощутила первое дуновение сна, как донесся голос Павловны.

— Батюшка, может, до утра вам обождать?

— Нельзя ждать. Из Нижнего примчался. Скакать пришлось, хоть и непривычно мне, да и скажут: поп верхом свой сан бесчестит. Все равно спешил к Эмме Марковне.

«Бегущий полковник в мирное время вызывает смех, а в военное — панику», — вспомнила я шутку Миши. Что же должен вызывать спешащий поп?

Я скоренько одевалась, шутила сама с собой, стараясь удержать нарастающую волну паники. Поскорей бы узнать, в чем дело. Поэтому, когда Павловна деликатно постучалась-поскреблась в дверь, я уже была готова к разговору.

Отец Даниил и вправду выглядел как человек, проделавший дальнюю дорогу, — простуженно шмыгал носом. Я велела Павловне поставить самовар, сама достала из буфета графинчик с перцовкой, налила рюмку. Священник ее быстро перекрестил и опрокинул без всяких словесных дополнений, как человек усталый и в явном стрессе. Потом еще одну.

Я вспомнила, что он действительно вторую неделю отсутствует в селе. Слышала от дьячка, что вызвали в губернскую консисторию по какому-то давнему прошению. Велел передать: даже если ему в Нижнем приход предложат, вернется в Голубки, не бросит паству и меня.

— Что же случилось, батюшка? — спросила я, когда поп плеснул настойки в третий раз, правда полрюмки.

— Странное дело, Эмма Марковна, плохое дело. Давайте я все расскажу, а дальше вам решать.

Самовар уже вскипел. Что может быть уютней, чем сидеть за чашками ароматного чая, поглядывая в холодную темень за окном. Вот только рассказ отца Даниила был совсем не уютным.

В давние времена у него случился конфликт со старой барыней. Она пожаловалась на него в епархию, а священник тоже отправил прошение — переведите на другой приход. Насколько я понимала, такие конфликты обычно не получают развития, ну, разве что на попа постоянно жалуются. Или ему самому невмоготу быть на прежнем месте, и он добивается перевода за посильную мзду.

Казалось, и эта история пойдет по типовому сценарию: жалоба под сукном, точнее под бархатной скатертью, и будет всеми забыта. Но недавно отцу Даниилу пришло императивное требование: прибыть в консисторию для рассмотрения его прошения.

Едва прибыл, начались странности. Якобы в духовном управлении все помещения были заняты, поэтому разговор состоялся в губернской канцелярии. И не с благочинным, а каким-то чиновником. Тот сказал, что просьба о переводе рассматривается, и если подтвердится безупречная служба отца Даниила, то новый приход будет в богатом экономическом селе. Ну а сейчас, продолжил чиновник, не слушая возражений попа, надо подробно изложить все претензии к барыне.

— У меня они только к старой были, — возразил священник, — к молодой, к Эмме Марковне, их нет.

Чиновник вежливо ответил, что жалоба подана на владелицу Голубков, поэтому поговорить о ее благочестии все же придется. После чего начался расспрос, напоминавший, по словам отца Даниила, исповедь у смиренного, но дотошного священника, решившего вызнать наводящими вопросами все грехи духовного чада. В данном случае — чужие грехи.

— Не понимал я сначала, куда он клонит, — извиняющимся тоном говорил отец Даниил. — Обычные вопросы были: ходит ли барыня в церковь, держит ли посты? А не держит ли особый пост в непостные дни, чтоб с рассвета до темноты не есть? А для чего татарина-магометанина в усадьбе поселила? Я пояснил: это калмык-буддист, он кумыс готовит целебный. «А видели, как он Будде молится? Ведь нет. А знаете, когда Россия была под владычеством монголов, как они заставляли князей от веры отрекаться? Пить кумыс».

Да уж, не ожидала, что можно так интерпретировать мою кумысолечебницу.

— Потом спросил: известно ли вам, что ваша помещица на Макарьевской ярмарке была в постоянных сношениях с персиянами? Только по коммерческим надобностям? А известно ли, что она тайком от дворни на ярмарку вернулась и была замечена возле персидского двора в соседстве с персами?

К чему бы это все? Как-то мрачно и мутно.

— Я спрашиваю: к чему это? — сказал отец Даниил, будто угадав мою мысль. — Чиновник печально взглянул, говорит: вы пастырь честный, а дар ясновидения не всем дается. Распишитесь, пожалуйста, в конце листа возле даты. Я глянул, вроде все с моих слов записано. Расписался. Чиновник попрощался, я пошел. А в дверях — тот самый чиновник, верно его начальник, который к вам заезжал.

Мне кивнул, под благословение не подошел, сразу к чинуше. Я выхожу, но слух-то у меня наточенный — старая барыня на исповеди так шептала, ангелу не разобрать. Слышу: «Андрюша, оставил место над подписью? Молодец, благодарю». Я смекнул, не хотят ли они дописать чего, да что делать-то?