Глава 30

Федька вернулся на пятый день. Я уже начала тревожиться, но пока что — умеренно. Посыльный получил строгое указание: письмо только в руки Михаилу Федоровичу! Никаких «передайте». Вручить и получить ответное послание. Мужик не увесистый, коняшка — добрая, не устанет от тюка с дополнительной теплой одеждой. Она, кстати, стала актуальна. Сухую погоду сменили дожди, а когда они кончились, похолодало почти до нуля. Старики толковали приметы как обещание ранней и снежной зимы. Кроме примет, я уважала поговорки, поэтому сани были проверены еще летом.

Сначала я услышала не Федьку, а Павловну.

— Да погоди ты, куда тебя несет на барскую половину! Хоть переобулся бы с дороги аль обувку почистил! Смотри, грязи столько натащил, ирод царя небесного!

— К барыне мне спешно надо, — неуверенно бубнил в ответ Федор.

— Пусти его, Павловна, он с важным, — сказала я, выглядывая из кабинета в коридор. А сама вздрогнула от налетевшей тревоги. Много раз твердила своим людям: добрая весть может подождать, но дурная промедления не терпит. Федька урок явно выучил.

Действительно, по коврам гонцу гулять не следовало: сапоги, выданные под поездку, были забрызганы по голенище.

— Как съездил, Федор? — спросила я, едва гонец переступил порог. — Письмо от капитана-исправника привез?

— Лихо вышло, барыня, не привез, — помотал головой Федька.

— А мое при тебе?

— Нет, — еще тише ответил посланник, сжимая в руках мокрую шапку, — отдать пришлось.

«На конюшню! В солдаты! Надо было тебя жуликам оставить — бурлак бы вышел хороший! Нет, к саням привязать вместо поросенка — приманка для волков. На что ты еще годишься⁈»

М-да. Про себя, конечно, можно сгоряча и не так ругаться. Обещать все кары небесные. Но молча, в мыслях. А вслух…

С секундной бурей я совладала. Спросила тихо и спокойно:

— Как же так вышло? Ведь я же велела в руки передать.

— А вот так вышло, барыня… — начал Федор.

Он добрался до уездного города. Обычно застава пустовала, но на этот раз у опущенного шлагбаума ждал часовой из инвалидной команды. Я знала уже, что это вовсе не одноногие Сильверы, а рекруты, по состоянию здоровья отвергнутые воинскими частями. По крайней мере, этот часовой велел Федору остановиться, быстро отлучился и привел «другого служивого», которого мой посланник назвал «охвицером».

— Капитан-исправник тебе нужен? Давай письмо, я сам доставлю!

Федор стал объяснять, что барыня велела отдать лишь Михаилу Федоровичу, но оказался под прессингом.

— Он кричать пустился, ногой топать. «Да кто ты такой⁈ Исправник, пристав, урядник? Мужик ты, а еще рассуждаешь, кому письма передавать можно, кому нельзя! Забыл, что ли, что за противление властям полагается? Кнут да каторга!» Ну, я и…

Федька не просто потупил очи долу, казалось, он хотел сфотографировать взглядом щели на паркетине. Мой гнев на него сдулся уже, как пенка на вскипяченном молоке, когда кастрюлю сняли с конфорки. Классический форс-мажор, увы. Уж не знаю, кто из моих людей, окажись на месте Федьки, смог бы выстоять под таким нажимом. Разве что Алексейка. Вспомнила, как сама в гостях у дядюшки пугала Сибирью грубоватую няньку, схватившую Лизоньку (до смерти, наверное, не забуду тот мгновенный ужас и такой же скорый гнев). Угроза тогда подействовала. И сейчас чего б ей не сработать.

А еще вспомнила давние слова Миши, что угроза со стороны сотрудника — явный признак оборотня в погонах. Опер может снять информацию при задержании, но это — случай редкий. Обычно задержат и доставят. Если же с первой минуты начался шантаж, это верный знак — дело нечисто. Но не крепостному же мужику понимать такие тонкости.

— Дальше-то что? — устало спросила я.

«Охвицер» получил письмо, после чего отконвоировал Федьку на какой-то двор, где сдал служивому попроще. Тот запер мужика в сарай, велел ждать, «пока начальство решит». Я догадалась: пока гонец не отвезет письмо дяде-котику и тот не примет решение.

М-да, нерадостно. Не так-то уж и форсил особый чиновник, говоря о своем новом статусе и возросших возможностях. И не так важно, кого он использует — подчиненных или наемников. Важно, что может создать и свои караулы, и неофициальные арестные помещения. И как-то неохота проверять предел его возможностей.

Что же касается Федьки, тот посидел пару дней на черном хлебе и пустых щах, после чего стал песни петь. Караульный возмущался, грозил, но Федор ответил, что его всегда от безделья на песни тянет.

— Что же ты пел? — не удержалась я от вопроса.

— «Ах вы, сени мои сени…», «Камаринскую», — смущенно ответил Федька.

— Мне-ка спой, — потребовала я, чтобы отвлечься от тревоги и уныния.

У Федьки оказался мощный, как будто поставленный баритон. Я восхитилась и продолжила расспросы.

— Он и грозиться, и драться, а я всё твержу — мол, если дела нет, тогда пою. Велел мне воды натаскать, поленницу переложить, потом конюшню вычистить. Вижу, мой Гнедка тут, в стойле. Я приметил, что ворота на засове, дождался, пока сторож в дом надолго отлучился, отвязал Гнедку, ржать воспретил, ворота отворил да без седла к вам поскакал. За околицу выехал, на тропинку вдоль пашни свернул — вдруг на добрых конях догонять станут. Пробирался тропками до ночи, потом на дорогу и к вам.

Да уж. Век живи с мужиками — впрочем, я только год живу — и не поймешь, чего в них больше: забитости или инициативности.

— Ступай, отдохни с дороги, Федя, — наконец сказала я.

— Барыня… уж простите, что так вышло, — несмело начал гонец. И я поняла, что он хотел не только извиниться, но и спросить.

— Сапоги отчисти и себе оставь.

Может, неправильно, но так оплошать мог бы каждый, а вот сбежать из плена и привезти важную, хоть и неприятную новость — за это следовало наградить.

Федька ушел, радуясь сапогам, а я осталась в совсем не радостных раздумьях.

Было ощущение, будто гуляю по своему дому, привычно толкаю дверь, чтобы войти… Не открывается. Да как же так, она открываться должна!

Вот и здесь. Привыкла, что мое послание всегда доходит до адресата, хоть торгового партнера, хоть супруга. А путь вдруг заблокирован. Хоть прикажи тройку запрячь да сама поезжай. Уж меня-то никто не остановит. Не вернусь, пока Мишу не встречу, не расскажу все, что должна.

Так, спокойно, без поспешных решений. Велик шанс, что дня через три понадобятся сани. А Мишу за день-другой, скорее всего, и не найду. Может, сделать какой-нибудь хитрый финт: послать гонца из экономического села якобы от тамошнего старосты?

Мои размышления на ходу превратились в прогулку. Не заметила, как вышла во двор. Кстати, отметила: двор давно осушен канавками, песком посыпан, так что гулять по нему и в середине осени почище, чем у иного барского крыльца.

— Барыня, обратиться к вам можно?

— Сказывай, что за беда приключилась, — со вздохом обернулась я к мужичку средних лет, явно деревенскому — дворню сразу бы узнала.

— Нет беды, Эмма Марковна, — ответил тот с непринужденностью, иногда свойственной пахарям и редко дворовым. — Я у Василия-тестя шапку выспорил. Он в вашу рогожерожу не поверил, сказал, что дождя не выдержит. Три дня лило, и ни капли в избе.

Я вспомнила, как разрешила нескольким мужикам взять новый материал для домашнего использования. Значит, не прогадала.

— Шапка-то хороша? — улыбнулась я.

— Свежая, из зимнего зайчика, — ответил мужик. — Спасибо, Эмма Марковна, что барскую новинку для нас не пожалели.