5

— Повесить его надо бы!

— Ы-о!

— Почему это?

— По законам. Лазутчиков вражьих вешают!

— Лазутчики — это те, кто лазиют тайком. А этот в нашем лесу средь бела дня гулял!

— Он не гулял! Он нашего Мерлина убить хотел. А за убийство гольштанца полагается голову рубить.

— А-о-а!

— Но он же не убил…

— Тогда повесить…

— Ы-о! Ы-о!

— Так я и говорю — сжигать-то его ни к чему. Дрова самим пригодятся.

— Но раз он викинг — то его сжечь положено. Они и сами своих сжигают.

— Это они после смерти, дурила.

— Что же нам, дожидаться, пока он умрет, что ли?

Я приоткрыла глаза. Солнце светило вовсю. Я прищурилась — голова была тяжелой, будто после основательной попойки. Кожу над верхней губой щекотала приклеенная полоска. Шлема на голове не было. А панцирь сдавливал тело. Потому что тело было в неудобном положении. И пошевелиться не получалось. Я сидела на земле и была крепко привязана к столбу за моей спиной. Я задрала голову — боль ударила в затылок, а солнечный свет в глаза — столб был деревянный, фигурно вырезанный, цветно разукрашенный и уходил куда-то в небо, а на самом верху столба трепыхали на ветру цветные ленты.

Вокруг меня были кучей навалены дрова и хворост. И из-за них толком не было видно людей, что стояли кругом. Но было видно, что людей много, и в руках у них есть вилы и лопаты.

— Вот я и говорю, — продолжал кто-то из толпы, — правильнее будет голову отсечь. Красиво и просто — топориком — раз, и готово.

— Доспех у него дорогой, будто у благородного. А благородным головы не топориком, а мечом секут — понимать надо.

— Ну так вон его же мечом и отсечь — и далеко ходить не надо.

— И столб праздничный цел останется. Никого никогда не жгли — и вдруг решили…

— Это потому что он викинг. А викингов мы никогда не ловили.

Я собралась с силами и крикнула им как можно громче:

— Я не викинг!

Голос прозвучал хрипло и глухо. Но все же они меня услышали.

— У-у-о! — Рев издавали, похоже, гномы — видно их отсюда совсем не было. Но звук шел с нижнего уровня.

— О, очухался, — сказал кто-то. — Можно и начинать.

— Рубить или вешать?

— А-а! Ы-ы!

— Можно и поспрашивать сначала, — предложил кто-то и крикнул: — Если ты не викинг, то кто?

— Разумеется, это не викинг, олухи! — прогремел тут басовитый голос.

Отпинывая ногами охапки хвороста, ко мне подошел высокий молодой мужчина в синем камзоле и синем плаще, и их цвет очень шел к цвету его глаз, которые были голубыми. При это он был брюнетом. Мне вспомнилось, что в одном романе Дюма советовал любить голубоглазых брюнетов, потому что они — редкость.

В руках этот редкостный экземпляр держал мой королевский меч из камня и мой же ведрошлем.

— Доспехи у него гольштанские, старинные, — договорил он. И обратился ко мне: — Откуда ты их взял?

— Подарили, — буркнула я и попросила: — Не могли бы вы меня отвязать?

— Возможно, и мог бы, — сказал брюнет. — Но прежде ответтье на мой вопрос.

Как он грубо с девушками обходится. А такой красавец! Обертка, значит, завлекательная, а внутри не конфета, а зуболомный сухарь.

— А где Мерлин? — спросила я и оглянулась: — Эти люди говорили, кто-то хотел его убить?

— Да ведь ты сам и хотел, — сказал красавец.

«Хотел»? Они продолжают все меня за мужчину принимать. Даже не знаю, в данной ситуации это плюс или минус.

— Я? — возмутилась я. — Это гномы хотели его укокошить. Камнем по голове.

— Ы! — раздалось из-за колен голубоглазого.

С фырканьем отбрасывая хворост, к столбу протиснулся гном. Тот самый, который камнем швырялся. Гном снова сказал:

— Ы! — и показал на меня.

— Он говорит, что укокошить они хотели тебя, а не Мерлина, — сказал брюнет.

— И меня тоже, — подтвердила я. — Но камнем-то они в него запустили.

Гном ударил себя в грудь в раскаянии.

— Промахнулись, я так понимаю, — сказал брюнет.

— А! А-о! — кивнул гном с горчайшим выражением лица.

— Ваша светлость, — с другой стороны брюнета показался толстый мужчина в крестьянских коричневых штанах и подпоясанной веревкой рубахе навыпуск. — Разве за убийство гольштанца не следует срубать голову? А то они все, — он обвел рукой полувидимых за валежником зрителей, — жечь его хотят. А этот столб в мае для праздника пригодится.

— Да, — сказал светлость и посмотрел на меня, сощурив глаз: — Следует срубать.

«Светлость» — это кто? Вот не помню — принц? Граф? Барон какой-нибудь? Имеет ли барон право срубать головы самолично?

Я нервно сглотнула и просипела едва слышно аргумент, уже произнесенный в мою пользу кем-то из толпы:

— Но ведь Мерлин жив.

Брюнет ничего не ответил, усмехнулся, откинул ведрошлем прочь и перехватил меч двумя руками. А потом поднял его. Я зажмурила глаза…