Глава 7

Дыхание мужчины было ровным, словно я не только что обернулась, а лежала так уже давно. Солнце скрылось за тёмными тяжёлыми тучами, и было невозможно определить, когда наступил рассвет. А ещё удивляло, почему я не ощутила привычной боли, перекинувшись. Выпитая вчера живая вода так подействовала? Я ведь благодаря ей излечилась от ран. Жаль, что снять проклятие полностью она не могла. Справа послышался шорох, и я повернула голову – Иван-царевич сидел у костра и смотрел на меня колючим взглядом. Что было там, я не понимала. Злость? Облегчение? Ревность? От последней мысли сердце пустилось вскачь, и я спохватилась, что совершенно бесстыдно лежу на мужчине. Да не просто на мужчине, на жреце Мары! Попыталась сдвинуться, но рука на талии сжалась сильнее, и дыхание колдуна участилось – он проснулся. Я вскинула голову, чтобы посмотреть на него, и наткнулась на тяжёлый взгляд, который тоже не смогла прочитать. Стыд обжёг щёки, расцветая там алыми маками. Я скатилась на землю, вскочила и начала поспешно приводить одежду в порядок, хотя она в том и не нуждалась. – Почему не разбудил? – хриплым со сна голосом спросил колдун, обращаясь к царевичу. Я чувствовала, что всё внимание приковано ко мне, хотя разговаривали мужчины между собой. – Мы же не торопимся, – едко бросил Иван, словно желал уколоть колдуна. Или меня? Упрекал, что я проснулась с другим мужчиной? Так не по своей воле! И спала в виде лягушки! Да и какое ему дело? Неужто честь девичью караулит, на случай, если самому понадобится? Треснуло полено в костре, и взвились к низкому небу жаркие искры. Другого тепла на поляне было не сыскать. – Ты ошибаешься, – ответил жрец спокойно и даже равнодушно, а у меня от его слов по спине мурашки побежали. Куда мы можем опоздать? И что тогда произойдёт? – Едим и отправляемся. Мы напились и съели по лепёшке, которые положила мне в сумку служанка. А потом царевич взял в руки лук. Я дёрнулась от страха в попытке спрятаться за спину колдуну, но быстро осознала и это движение, и то, что жрец Мары мне не поможет. Я для них всего лишь странный способ перемещения от места к месту. – Наставления, – произнёс колдун и посмотрел на меня с укоризной, как на неразумную. – Как приземлишься – сразу в сторону от стрелы. На поле никто на тебя нападать не будет, так что просто закрой глаза и жди нас. Не ищи рукоять, не смотри на камни… И на горе не надо было лезть в пещеру. Раз забросило в безопасное место, там бы и стояла до нашего прихода. Иван только кивал на эти слова, а во мне вспыхнул гнев. Потёк вместо крови огонь, кулаки сами собой сжались. Это они сейчас меня винят?! Как объяснили, так я и сделала! Но злые слова ещё не успели родиться, как, заморозив все порывы, на плечи легли холодные руки колдуна. Почти такие же холодные, как те, что померещились в царёвой библиотеке – хватка самой смерти. Неужто кто-то может её не бояться? Веющие от жреца Мары стужа и страх лишили воли. Или то была ворожба? Я не могла сдвинуться с места и произнести ни слова, только послушно повернулась лицом к царевичу, повинуясь приказу. Трепетала, стоя под прицелом. Разум понимал, что выстрел не принесёт гибели, но сердце испуганно билось в груди: а вдруг не сработает? Ещё раз кольнуло холодом и отпустило, а онемевший язык подчинился. Чары соскользнули! Но зачем жрец Мары меня ими опутал? – Стреляй, – приказал колдун, и Иван натянул тетиву. – Почему надо стрелять именно в меня? Стреляй в сторону! – крикнула я царевичу. – Потому что я так хочу? – Губы его искривились в усмешке. – Мог бы и не обещать жениться, если я так не мила! Никто тебя не заставлял! – Злые слёзы навернулись на глаза. Думать, что причиной размолвки послужило проклятие, было удобно. Оказывается, я так сильно надеялась, что дело лишь в колдовстве, а как спадёт оно, так любовь и вернётся, раскается Иван, пройдёт моя обида, и снова мы будем счастливы! Разбитые мечты горчили на губах и отдавали на языке вкусом железа и соли. Холодная неприязнь жениха убивала вернее стрелы, нацеленной в сердце. Чем я заслужила это? – Давай! Убей меня, чтобы не мешала! – сморгнув слёзы, крикнула я и твёрдо посмотрела Ивану в глаза. Царевич дёрнулся, рука дрогнула, и стрела ушла выше. Разверзлась чёрная пропасть, и я полетела вниз. В этот раз приземление было куда мягче – не камни, а поросшая густой травой земля пружинила под ногами. Такая родная, что душа зашлась тоской – в нашей подточенной проклятием стране такая больше не родилась. Лишь чахлые кустики, непригодные даже для выпаса скота. А тут всё было зелено и тихо. В стороне свистнуло, и куда-то в высокую траву ушла золотая стрела. Я шагнула, чтобы найти её и забрать, но запнулась о кочку. Взмахнула руками, пытаясь удержаться на ногах – не помогло. Хотя даже падать здесь было приятно – травы обняли меня, а от удара даже дух не вышибло, словно прогнулось полюшко, оберегая неловкого гостя. Перед глазами сверкнул чистотой родниковой воды камушек. Такой завораживающе-красивый, что отвести взгляд я уже не смогла. * * * На нашу с царевичем свадьбу неожиданно пошёл дождь. С утра было солнце, а к часу принесения клятв небо внезапно нахмурилось, частые капли ударили оземь, прибив пыль на дорогах, стекающихся к выложенному каменными плитами капищу. – Боги благословляют вас богатством и счастьем, – довольно огладил бороду старый волхв. – И под рукой вашей страна процветать будет. Я счастливо улыбнулась ещё одному доброму знаку, хотя и так сомнений не было, что буду я счастливейшей женой, а Иван – лучшим мужем и правителем. Вдруг в спину словно толкнули, и я обернулась, скользнула взглядом по толпе, выискивая того, чьё недоброе внимание смутило, отвлекло от счастья. Жрец Мары стоял поодаль. Чужой, не наш – Златоградский. Взгляд его был холоднее студёной воды, так что меня бросило в дрожь от дурного предчувствия. Нижнюю часть лица колдуна закрывала маска-череп, но я всё равно поняла, что он говорит, хотя никак не могла его слышать. Но шёпот – страшный шёпот мёртвых осенних листьев – долетел до меня. – Это боги оплакивают твою судьбу. А скоро и сама слезами умоешься. Не будешь ты счастлива, княжна Василиса. Не любит он тебя. Я замерла не дыша. Поражённая словами так, будто в меня ударила молния. Вскинула руки, прижала к губам. Ветер кинул в лицо незнамо откуда взявшуюся пыль. А когда я открыла глаза, не было никакого жреца Мары среди собравшегося люда. Померещилось, или предупредили? Ох, прав, прав был жрец Мары, да поняла я это слишком поздно, а не было бы того шёпота, то гораздо позже правда бы в глаза бросилась. Последствия войны и проклятие разрушали страну, и не могли мы этому противиться. Замкнулся муж мой, поцелуи его холоднее льда стали, слова прахом по ветру развеивались, как зола из угасшего очага, песком сквозь пальцы утекали. И всё чаще возвращалась я в мыслях к тому моменту, когда избавилась от лягушачьей кожи, скинула проклятье и поверила в грядущее счастье. Истаяла та радость, как льдинка на весеннем солнце. Опустела казна княжества моего, да и царскую та же участь постигла, а земля всё отказывалась родить хлеба вдосталь. Что бы ни делали мы, как бы ни старались, проклятье грызло её. Исчезли и добрые чувства Ивана. Всё дальше и дальше становились мы друг от друга. И больше уж не считал он нужным скрывать своё истинное отношение. – Зря я на тебе женился, Василиса. Ничего не выиграл, но всё проиграл. Нет теперь ни мне, ни тебе жизни. И страна умирает. Сердце словно огненной спицей пронзило, и закричала я горько. * * * – Нет тебе пути назад, Василиса. Не снять проклятие, вечно тебе на две жизни жить: собою и лягушкой. Мощные деревья сомкнули надо мной кроны, заскрипели кряжистые стволы, корни вывернулись из земли, преграждая дорогу. – Дух-хозяин леса, пощади, – взмолилась я, падая на колени, но понимала уже, что Леший меня не отпустит. – Не человечьего ты теперь рода, не с ними и жить. Дай руку – дочерью мне будешь. Все тропинки лесные да болотные тебе откроются, все чудеса яви. – А княжество моё? – Ты человека убила, нет больше тебе пути к людям. Проклятие на смерть чужую замкнулось и скоро окончательно в силу войдёт. Душа твоя изменилась, – проскрипел хозяин леса. – А дочери Лешего и не до́лжно быть дела до того, что за опушкой творится. – Он жив! – Не важен результат, важно намерение. Я почувствовала, как медленно начало меняться тело, как скрутило нутро, вывернулись суставы. Вытянулись пальцы, проросли между ними перепонки, позеленели волосы, тонкий стебель ряски перевил косу, мягкая чешуя покрыла тело. И не стало Василисы. Поднялась с земли дочь Лешего. Я закричала, но голос осыпался птичьим криком и растворился в шуме листвы. * * * Кощей стоял напротив. Я скользила взглядом по светлым волосам, смотрела в тёмные глаза, на родинку в форме звёздочки на левой щеке. Рука крепко сжимала клинок Мары, но сердце полнилось горем и болью. – Ты меня проклял! – выкрикнула я прямо ему в лицо. – Это случайность. Никого из живых не должно было задеть. – Плевать! Хотел или нет, но оно случилось! Со мной! Слёзы побежали по щекам, но я не вытирала их, не моргала, не отводила взгляда. Смотрела и смотрела в тёмные глаза, пытаясь найти там… Что? – Что в тебе такого, Василиса? Отчаяние? Жажда жизни? Несчастная судьба? – Кощей скривил губы в горькой улыбке. – Я видел тысячи не менее отчаянных, желающих жить и несчастных… Я никого никогда не жалел, а из-за тебя сердце разрывается… – Так сними проклятие! Он стоял рядом, но я всё равно кричала, словно была за тысячу вёрст, словно меня не слышали. – Убей меня, и проклятие спадёт. Ты же знаешь ответ, почему медлишь? Я ещё крепче ухватилась за клинок Мары, но он – небольшой и лёгкий – показался мне тяжелее богатырского меча. Ударь, Василиса, и обретёшь свободу. Спасёшь страну и себя. Убей! Пальцы свело судорогой, когда я начала поднимать клинок. Он трясся вместе с рукой. По лезвию пробегали кроваво-красные всполохи – отражения Навьего солнца – словно оружие уже искупалось в крови. Убей, Василиса! – Я не могу… Пальцы разжались, рукоять начала выскальзывать, но кто-то сзади успел схватить меня за кисть, сжать клинок и резко толкнуть руку вперёд. Иван-царевич? Я не стала оборачиваться, и без того зная ответ. Острое лезвие вошло в живот Кощею, почти не встретив сопротивления. Тот пошатнулся, но устоял. Сделал шаг вперёд, ещё сильнее насаживаясь на клинок. Поднял руку, провёл по моей щеке, стирая слёзы. – Ты моя вода, Василиса. Горькая мёртвая вода… – Кощей закашлялся. Изо рта хлынула кровь. – Помнишь, ты говорила, что хочешь жить… чтобы разлюбить? Я смотрела на него не в силах вымолвить ни слова, горе разливалось рекой, сковывая внутренности. Словно это я выпила мёртвой воды, и жизнь мучительно медленно покидала тело, оставляя пустую оболочку без чувств и мыслей. Словно это я умирала с клинком внутри, а не Бессмертный. Что он спрашивал у меня? Хотела ли я разлюбить? Я кивнула, вспомнив, что да, говорила такое. – Значит, я не зря прожил последние дни. Как невовремя пришла весна в моё сердце. Слёзы хлынули водопадом, не давая смотреть. Я хотела вытереть их и тут поняла, что до сих пор сжимаю клинок, который пронзает Бессмертного. Попыталась резко выдернуть, чтобы не причинять лишней муки, но силы покинули меня, и получилось лишь медленно потянуть на себя. Кощей закрыл глаза. Чтобы я не видела, что причиняю боль? Потому что не осталось в нём жизни? Оружие упало к моим ногам, и тут же осел вниз Бессмертный, словно только на клинке и держался. Последний хриплый выдох вырвался у него изо рта. Он умер. И весь мир залило красным сиянием Навьего солнца. Я хотела закричать, но стоило открыть рот, как захлебнулась кровью. А из моей груди показалось острие чужого меча.