Глава 8

Трава нежно гладила по щеке, по потрескавшимся губам, убаюкивала тихим шёпотом. А наверху было синее-синее небо с небольшими барашками облаков, которые резво бежали куда-то по воле погонщика-ветра. Я смотрела в бездонную синеву и не могла понять, кто же я. Царица, презираемая мужем? Дочь Лешего, отринувшая человеческую природу? Убийца Кощея? – Милолика-а-а-а… – простонал кто-то рядом. Издалека донёсся другой стон. Всё смолкло. Обручем боли стянуло голову, но и вернуло разум. – Я – княжна Василиса, проклятый перевёртыш, но всё ещё человек. И никого не убила, и не убью! Не дам проклятью одержать верх, не стану дочерью Лешего, не выйду замуж за царевича, не принесу смерти Бессмертному. То Ивана цель – Кощея убить, пусть сам и занимается. А это всё просто наведённые Марой страхи! Сказала, и стало легче – словно сдёрнули душное покрывало, давая полной грудью вдохнуть чистого воздуха. Но трава вдруг стала колючей. Землю пробили шипастые лозы ядовитого плюща, попытались обвить ноги. Я подскочила, раня ладони выросшей вокруг осокой, двинулась в сторону, откуда донёсся стон, и чуть не споткнулась об Ивана-царевича. Тронула за плечо неверного жениха и провалилась в чужие кошмары. *** Поле брани превратилось в выжженную пустыню, и воздух пах пеплом и смертью. Ветер разносил чёрные хлопья, и стоны заглушали карканье воронов. Такова была сила заклинания Кощеева, что не осталось живых врагов, но и своих оно не пощадило. Иван-царевич стоял рядом с братом Яромиром и оглядывал пепелище. Душа полнилась болью и пониманием, что победа досталась слишком высокой ценой, но иначе никакой победы бы не было. – Ты был прав, что заключил с ним сделку, Иван. – Яромир положил руку на плечо брата. – То не моё решение. Стрела судьбы к Кощею привела, значит, лишь он мог помочь нам победить… – ответил младший царевич, не поворачиваясь к среднему. – Да только смотрю теперь на дело рук его и тревожусь, что он попросит в качестве платы. – Не мучайся. Не твоя это боле проблема. Иван удивлённо глянул на Яромира и вдруг ощутил, как в бок входит холодное злое лезвие. – Прости, брат, ты слишком хорошо показал себя на этой войне, – шепнул на ухо Яромир и резким движением провернул нож. – И отец хочет отдать престол тебе. Но не быть тому… После Владимира моя очередь наследовать. – А его тоже ты?.. – немеющими губами прошептал Иван. – Нет. Он погиб от вражьей руки… Тьма мягко обняла. И Иван умер. Жизнь возвращалась с болью и холодом. Словно жидкий лёд тёк по подбородку, затекал в рот, сковывал внутренности, прошивал ледяными иголками бок, в который пришёлся предательский удар брата. И унимал боль. Иван закашлялся, выхаркивая воду, которой его поили, и кровь. Оттолкнул чужую руку. Тело наполнилось силой, жизнью и здоровьем. Но словно хмельным дурманом окутало разум. От смертельной раны не осталось и следа – только прореха на рубахе. – Добро пожаловать в мир живых, – раздался рядом знакомый голос. Смешок. – Кощей. Иван сел и посмотрел на сидящего рядом Бессмертного, под кожей лица которого вились нити тьмы. Взгляд зацепился за родинку в форме звёздочки, но быстро вернулся к чёрным омутам глаз. – Живая вода? – Живая вода. – Тот кивнул. Тёмный, непроницаемый взгляд, который, казалось, утягивал в мутную болотную глубину, заставлял задыхаться. Но разум схватился за мысль о живой воде и о новой жизни. – Зачем ты меня спас? – За тобой должок. Я вражеское войско развеял, твой черёд… – А Яромир что? Не он ли теперь платить должен? Мой долг через смерть на него лёг. – Нет больше Яромира. Слишком глуп и охоч до власти – не место ему на престоле. Да и отплатить мне должным образом он не мог. – Ты… Убил его? Умом Иван понимал, что предатель получил по заслугам, но сердце от брата не отреклось, а внутри вспыхнула ненависть. В захмелевшей от живой воды голове зашумело. – Может, и я. А может, боги так распорядились. – Боги ушли, на них легко теперь наговаривать, – выплюнул царевич под ноги Кощею. – Чего тебе нужно? Золото? – Что мне твоё золото? У меня и своего полно. Кощей тронул пальцем растущую рядом берёзу, и зелёные листья тут же окрасились жёлтым. Осень мгновенно перекинулась на другие деревья, окрашивая их золотом и багрянцем. Листья опали к ногам монетами и кровавой данью. – Что же тогда? – Мне нужна смерть. – Чья? Против воли Иван-царевич вздрогнул. Чьей погибели искал Кощей? Уж не царя ли батюшки? Не решил ли захватить престол? – Моя. Иван расхохотался. С дерева сорвалась стая ворон и закружилась в небе, криками поддерживая его. – Убить Бессмертного? Ты просишь невозможного, Кощей. Я не пойду против воли Мары, даже если буду знать как. Значит, умереть хочет… В груди снова вспыхнула ненависть, словно кочергой ворошили горячие угли. Одурманенный разум подсказывал, что Иван больше ничем никому не обязан – с умершего спросу нет. Пусть Кощей живёт и мучается. Пусть день за днём теряет надежду. Пусть страдает. А ещё он слишком хорош в деле уничтожения врагов. А кто поручится, что на ослабевшую в войне страну не позарится кто-то из соседей? Вдруг ещё раз понадобится помощь? Тогда будет новая сделка, и только тогда Иван подумает, как его убить. – Отказываешься? – проскрипел любимец Мары. – Не слишком-то твоё слово крепко. – Долг перед богами превыше долга перед их служителем. А с умершего спросу вовсе нет. Я не заключал сделок, тянущихся в иную жизнь. – А ты точно Иван-царевич? Или, может, Иван-торгаш? – На изъязвлённом тьмой лице зазмеилась тонкая издевательская улыбка. – Что ж, я найду способ тебя переубедить. Воздух вмиг сделался ледяным. Настолько, что стало больно дышать. Мороз сковал руки и ноги, только смотреть и получалось. Иван дёрнулся, но безуспешно. Вздрогнул, когда Кощей достал из-за пояса балахона длинный нож. «Убьёт», – обречённо подумал царевич и закрыл глаза в ожидании удара. Свистнула, рассекая воздух, заговорённая сталь, но боли не было. Кап. Кап. Кап. Разбивались тяжёлые капли об опавшую листву, резко запахло кровью. Иван распахнул глаза и увидел, как с разрезанных запястий Кощея стекают струйки крови, как летят вниз, а от них по земле расползаются тёмные пятна, как чернеют листья, а деревья загнивают прямо на глазах. – Посмотрим, так ли ты уважаешь богов, как говоришь, царевич. Кощей развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой дорожку из кровавых капель, от которых во все стороны расползалась чёрная порча. *** Водяница вышла из вод озера, заставив капли соткаться в подобие полупрозрачной рубахи, босыми ногами ступила на берег, где сидел царевич. Трава не примялась, словно не стоял там никто. – Ива-а’ан, уходи. Тёмный лес не место для людей. Озёрная дева села чуть поодаль и посмотрела на гостя растерянно, словно не понимала, зачем пришла. В прохладном журчащем голосе ещё можно было уловить звучание голоса Милолики, но с каждым приходом всё меньше общего становилось у той, кого Иван любил, и этой синеволосой девы. Ненависть снова обожгла нутро: на себя, на царя-батюшку, на князя – отца Василисы – и на саму Василису тоже. Третий царевич ещё мог жениться на дочке небогатого торговца, но не наследник престола разорённой страны. Казне нужны были деньги, а царевичу брак с княжной, и как бы ни любил Иван Милолику, но не мог поступить, как хотело сердце. В то утро, когда он взял лук судьбы, стрела упала на её двор, лишь подтвердив, кто Ивану судьбой предназначен. Но цепи долга оказались сильнее зова сердца, и деньги оказались отцу Милолики милее счастья дочери. Он сам принёс стрелу, отдал в обмен на золото и до сих пор считал, что поступил правильно. А стрелу перенесли на княжеский двор. И не было в тот день никого счастливее Василисы и несчастнее Ивана. Милолика сгинула через три дня. Не укоряла, не гневалась, не требовала объяснений. Пошла и утопилась в лесном озере, стала водяницей, воплощением духа природы. Природы, погибающей от кощеева проклятия! И день за днём теряла она память о произошедшем – полгода-год и не останется даже намёка на прежнюю Милолику. Да и сейчас лишь редкие вспышки воспоминаний освещали их встречи. Но Иван продолжал приходить. – Уходи, Ива-а’ан. Ты мне ничего не должен, и я не должна. Простила тебя ещё в прежней жизни, а такие долги после смерти туманом развеиваются. Ты свободен в своём выборе, уходи. Водяница повела плечом, как некогда делала Милолика, и в сердце царевича словно ткнули той ненавистной золотой стрелой. – Я сам определю степень своей вины и меру искупления. – Нет в том твоей вины. – Есть! – Как знаешь, – равнодушно ответила синеволосая и начала болтать в воде ногами. Казалось, это занятие ей интереснее разговора, а может, так и было. – Не женюсь на Василисе. Ничего я не выиграл, но всё проиграл. Озёрная дева подняла глаза, на мгновение заинтересовавшись, но быстро вернулась к прежнему занятию. – Мне всё равно. Ты волен в своём выборе, но ведь уже обещался. Не боишься прогневить богов? – Боги ушли! – Невыносимо было слышать, что Милолике безразлично. Но Иван это заслужил. – Только Мара осталась. То все знают… – Водяница вытащила одну ногу из воды, согнула в колене и оперлась на него подбородком. – Боги и раньше уходили, потом возвращались и снова уходили. Но всё до́лжно идти по их законам. Тогда мир устоит. – Василису проклятием задело, она теперь перевёртыш – нельзя мне на ней жениться, навлекать на род скверну… Если бы ты только была жива… – Нашлась бы другая княжна, Ива-а'ан. Или богатая купчиха. Или ещё кто-то полезнее, чем дочь мелкого торговца Милолика… Имя любимой и то, что она говорила о себе, как о посторонней, отозвались болью и отчаянием. Царевич схватил озёрную деву за плечи и тряхнул так, что её голова мотнулась из стороны в сторону. – Ты и есть Милолика! – Нет, Ива-а’ан, я Таёна – озёрный дух. Не мне в престольных интригах участвовать, найдёшь кого-нибудь другого – мудрого, как Василиса. – Ни на ком я не женюсь, один править буду. На ресницах водяницы сверкнули слёзы, а может, то были капли озёрной воды. Прохладная кожа Таёны под пальцами царевича стала совсем холодной, и этот холод заставил оцепенеть, давая деве возможность вырваться и отступить в озеро. – Найди живую воду, Ива-а’ан. Может, она исцелит Василису. Исполни обещанное, не гневи богов. – А тебя?! Тебя она спасёт? – с отчаянной надеждой крикнул царевич. – Не спасёт. Я свою жизнь на твой долг обменяла. Больше не приду, прощай. Водяница распалась на капли. Они сверкнули на солнце и с шумом летнего ливня осыпались в озеро.