Глава четырнадцатая, в которой шныряют мыши и рассказываются сказки

— Кыть-кыть, — позвала царевна.

Как следует подзывать мышь, Алька была не слишком уверена, но почему-то твердо полагала, что на “кис-кис” или даже “цып-цып” та вряд ли поведется.

В подполе изловить мерзавку удалось случайно. Вообще-то, как ни странно, а мышей ни в амбарах, ни в подполе у богатырей Алька до того ни разу не видела, хоть кошек в избе и не держали. Так что кто из них — грызун или царевна — изумился этой встрече больше, неизвестно. Однако визжать она не стала — еще чего! Да сроду она мышей не боялась! А поскольку в руках у нее как раз был ковшик, девушка тотчас швырнула его в незваного гостя. Не сказать, чтобы бросок вышел вовсе уж безупречным: накрыть мышь ковшом не получилось. Зато сбить и оглушить — вполне. Алька тотчас убедилась в том, что мышь все еще жива, но временно обезврежена. А уж применение ей придумалось тотчас!

Сейчас же надо было не только поймать грызуна, но еще и по возможности ничего вокруг не разрушить.

— А я тебе сырку принесла, — льстиво сообщила Алька. Кто ж с пустыми руками на мышей охотится!

Разве что коты. Но кота запускать в колдуново царство Савелий почему-то наотрез отказался.

Вообще-то он и самой царевне приближаться к каморке запретил, заявив, что дел она и без того уж достаточно натворила — как бы хуже чего не вышло. Да только ведь она-то теперь добрые дела творить собиралась! А объяснить это никак не выходило почему-то. Уж больно нехорошо на нее богатырь смотрел. И воображалось сразу с ужасом, как мышь с остервенением грызет какой-нибудь самый-пресамый бесценный из Ратмировых веников.

Поэтому прокралась она сюда снова тайно, дождавшись, когда Савелий уйдет на задний двор — за скотиной ходить. Благо запиралась каморка обычно не на замок, а лишь на тяжелую щеколду: друг другу богатыри доверяли, да и не пришло бы никому в голову туда без нужды соваться.

Никому, кроме царевны. А нужда у нее была, и еще какая! Сначала — наказать противного колдуна… за все хорошее! А теперь вот… избавиться от следов своего наказания.

Алька осмотрелась. Вроде бы на первый взгляд в каморке с прошлого ее визита ничего не изменилось. Может, мышь вообще осмотрелась тут, не увидела ничего интересного, да и удрала через какую-нибудь щель в лес, а то и обратно в дом? Это было бы замечательно! Вот как бы только в этом удостовериться? Стол, полки… все по-прежнему. Вроде бы. Царевна сделала несколько шагов и в задумчивости остановилась на середине комнаты.

Шорох послышался так близко, что Алька даже не сразу сообразила, в каком направлении искать источник, и заполошно обернулась кругом. И только когда звук повторился, догадалась поднять глаза.

Мышь сидела прямо над ее головой — на потолочной балке. Потолок здесь был совсем низкий, так что кто-нибудь из богатырей мог бы достать до него, просто подняв руку. Но вот роста девушки на это, увы, не хватало. И, похоже, мышь догадывалась об этом. Потому что смотрела она на царевну настороженно, однако без всякой паники. И удирать, похоже, никуда не планировала.

— Вот нахалка! — ахнула царевна и поискала глазами, чем бы сбить наглую зверюшку с балки. Как назло, ни метлы с длинной ручкой, ни еще чего подходящего в каморке не оказалось. Может, за лопатой сбегать? А мышь тем временем преспокойно неторопливо уйдет со своего насеста и забьется в какую-нибудь щель. Ищи-свищи ее потом! А может, и опрокинет чего, пока будет искать себе укромный уголок между банками и склянками.

Нет уж. Надо разбираться на месте.

Алька подпрыгнула, вытянув вверх руки и пытаясь зацепить балку, но только задела ее кончиками пальцев, да еще едва не упала, приземляясь.

Мышь с интересом наблюдала за ней сверху, слегка склонив голову. И чудилось в ее взгляде что-то глумливое. Нет, ну это уже хамство какое-то!

Попрыгав еще немного, Алька убедилась в бесплодности попыток. Может, бросить в нее чем-нибудь? Точно! Савелий всегда говорил, что каждый должен своим делом заниматься. Алькина сильная сторона — меткость. Вот и нужно это использовать. Вот! Так что сейчас она разберется с этой наглой мышью по всем правилам.

Алевтина поискала глазами, чем бы швырнуть в свою проблему. Надо бы что-то тяжелое, чтобы не просто сбить, а хотя бы оглушить сразу. Потом ее можно будет подобрать и… унести, например, куда-нибудь подальше. По-хорошему — сбегать бы во двор, набрать камней каких подходящих… да хоть яблок из подпола принести! Но ведь мышь, опять же, успеет удрать.

Стеклянные склянки, конечно, не годятся — побьются еще. Как и глиняные кувшины. О вениках из трав и говорить нечего, тут-то мышь уж точно расхохочется. Деревянные коробочки… кто их знает, что в них там лежит и не раскроются ли в полете. Да и легковаты будут, пожалуй. А вот…

Алька присмотрелась. Одна из склянок на ближайшей полке показалась не стеклянной и не глиняной — неровная какая-то, будто выдолбленная из камня. Алька протянула руку и взяла склянку. Тяжеленная… да ведь это и впрямь камень! Интересно, что колдун может хранить в таком сосуде? Да неважно! Пробка притерта плотно — авось, не выскочит. И бросать удобно — как раз по руке.

Царевна радостно улыбнулась, отступила на пару шагов и, коротко замахнувшись и прищурив один глаз, швырнула в балку.

Пискнув, мышь попыталась отскочить, но царевна не зря столько тренировалась. Точным ударом сшибив грызуна, бутыль ударилась о балку, покатилась и упала с другой стороны.

Пробка с громким хлопком вылетела еще в полете, и что-то радужное, шипуче-пенистое брызнуло куда-то в сторону, заполняя каморку странным запахом, определить который Алевтина ни за что бы не взялась.

Мышь упала раньше, но бутыль была тяжелее и летела быстрее, так что приземлились они почти одновременно. Алька успела отскочить, и брызги пенистой жидкости на нее не попали. А вот мышь основательно окатило еще в полете.

Грызун оказался живуч и целеустремлен. Во всяком случае, мышь была не только жива, но и в полном сознании. Плюхнувшись на пол, она попыталась вскочить, однако лапы разъехались на скользкой луже, и зверушка плюхнулась животом на пол.

Алька дернулась к ней. Вот только пенистая радужная жидкость, продолжавшая шипеть уже на полу, оказалась скользкой, как масло — так что царевнины ноги тотчас тоже поехали в разные стороны. Пытаясь сохранить равновесие, Алька схватилась за ближайшую полку — и опрокинула ее на себя. На какой-то миг показалось, будто время замерло. Во всяком случае, полка падала медленно-медленно, пока с нее праздничными шутихами разлетались в разные стороны бесчисленные пузырьки, бутыли и склянки. Они звонко ударялись друг о друга, с каких-то слетали пробки, что-то брызгало и шипело.

Каким-то немыслимым образом в последнюю долю мгновения Алька изо всех сил рванула прочь, пытаясь вывернуться из-под этого дождя — и одним рывком вспрыгнула на стол. Тут же изумленно оглянулась — сама не ожидала от себя такой прыти. А в следующий миг от пола брызнули бесчисленные осколки. Какая-то коробочка, отскочив, раскрылась, и из нее взлетело в воздух облачко зеленоватой пыли, довершая картину погрома.

Алька сидела на столе и в ужасе смотрела на комнату. Ну да, рухнула всего одна из многочисленных полок… и еще вторая покосилась. И сколько же на ней, оказывается, было всего! Хватило усыпать и залить чем-то всю каморку.

А потом из-под упавшей полки прямо на груду обломков и осколков выбралась мышь.

Мышь была, насколько можно было судить, не только жива, но и невредима. Только как-то… странно жива.

Прежде всего, она стала пушистой, почти как белка. И шерсть ее стояла дыбом. Но главное — она была зеленой. Как трава. И, кажется, слегка плешивой.

Впрочем, нет — Алька присмотрелась. Просто на зазеленевшей шкурке грызуна появились белые крапинки. Вышла мышь в горошек. Или в яблоках, как конь — при этой мысли царевна нервно хихикнула.

Мышь осуждающе посмотрела на девушку и икнула. С усов у нее капало что-то маслянистое.

А потом она ощерилась, продемонстрировав какие-то уж слишком убедительные зубы для такого маленького зверька. И зарычала.

Тут уж икнула Алька. Не глядя, она нащупала что-то на столе, сжала в руках — хуже уже не будет! — и швырнула в мышь очередной флакончик. Мелкий и, кажется, стеклянный.

Наверняка она бы попала — просто не могла не попасть! — если бы мышь вела себя как нормальная мышь. Но зверушка, подобравшись, вдруг прыгнула с места, взвившись в воздух свечкой, распахнула неожиданно зубастую пасть — и, поймав флакончик, заглотила его целиком прямо в полете.

Алька подобрала ноги и шустро отползла подальше от края стола. Интересно, переварит ли мышь склянку? От такой уже всего можно ожидать… и что с ней тогда случится? Если от одного зелья она зазеленела, то теперь… заколосится? Отрастит заячьи уши? Стрекозиные крылья? А может, заговорит человеческим голосом и колдуну на царевну наябедничает?

Ну уж нет! Алька вдруг вспомнила, что она вообще-то ученица богатырей, и даже сама уже почти воин! Негоже воину каких-то там мышей бояться! Пусть даже и зеленых. И ненормально зубастых. И прыгучих. И жрущих все, что видят.

Мышь, приземлившись, клацнула зубами и облизнулась.

Алька на всякий случай еще чуть отползла по столу и вжалась в стену. Нет, ну она, конечно, воин и вообще ученица богатырей, но имеет она право иногда побыть и девой в беде, в конце концов!

Эй, а кто-нибудь собирается спасать деву?!

Мышь, как-то зловеще прищелкивая зубами, неторопливо, даже вразвалочку, направилась к столу.

— Помогите! — шепотом сказала царевна.

И даже почти обрадовалась, когда дверь каморки распахнулась, а в проеме замерла знакомая фигура колдуна.

* * *

Девушка мчалась быстрее ветра. Ее преследователь был сильнее, опытнее — однако он устал после битвы и долгого пути и все еще не снял тяжелую кольчугу. Силы оказались почти равны. Колдун мог бы и обернуться птицей — и настичь цель в мгновение ока. Но, похоже, так рассвирепел, что попросту забыл о такой возможности.

— Который круг? — Михайла прищурился.

Савелий пошевелил пальцами, будто подсчитывая, а затем пожал плечами и махнул рукой.

— А бес его знает!

Анжей, прислонившийся к дверному косяку, довольно осклабился.

— Мотивация!

* * *

— И ведь что ужасно! — колдун моргнул с самым трагическим видом, а Савелий тут же понятливо забулькал, подливая медовухи из кувшина в кружку Ратмира.

— Ты пей, пей, — участливо вздохнул он. Любого в отряде в такой ситуации сам Ратмир бы уже отпаивал успокоительным зельем. Впрочем, подобного обыкновенно не случалось — богатыри народ крепкий, чай не нежные девы. Но запасы успокоительного у ведуна всегда имелись — вдруг, в самом деле, девиц или детишек перепуганных спасать доведется! Однако отыскать сейчас что-то в колдуновом хозяйстве было невозможно — а самому чародею и вовсе не стоило туда заходить. Во избежание.

Ратмир послушно сделал длинный глоток из кружки.

— Что ужасно, — продолжил он, — я не могу с ней ничего сделать! Светику бы шею намылил. Да ведь он бы и не наворотил такого! А она — мало что девица! Девицам вроде как шею мылить вовсе не подобает. Хотя некоторым ведь надо бы, надо! Так ведь и того мало. Ведь еще и особа царская! А я присягу давал. Вот как мне теперь ее от себя самого хранить и оберегать?

Савелий сочувственно вздохнул.

Особенно горько чародею было оттого, что свою собственную вину от тоже чуял. Ведь не подновил в подполе вовремя обереги от грызунов! А сделал бы все ко времени — и ничего бы не случилось. Да ведь кто мог знать, сколько бед от единственной мыши может стать, коли она с одной непутевой ученицей в своих злодейских замыслах объединится!

— Ну ведь ясно же, дураку ясно, какие зелья в каменных сосудах могут храниться!

— Какие? — Ратмир на это возмущенно вскинулся, и Савелий тотчас поправился. — То есть да! Ясно, конечно, какие!

— Особо опасные! А то и пуще того — экспериментальные. Да ни один ученик мага за такой фиал, не зная, не возьмется даже! А она мало что время настаивания сорвала, так еще и смешала незнамо с чем. И главное, мышь-то удрала, как почуяла, что жареным пахнет! И чего эта мышь в нормальном лесу сотворить теперь может? Зеленая!

— В яблоках! — поддакнул Савелий, и тотчас замолк, когда колдун повел на него бешеным взглядом.

— Непредсказуемые эффекты! И кто виноват? А маг-недоучка виноват, как обыкновенно и следует. Не предотвратил, допустил… А эта… и ведь хватает еще наглости кричать, что будто бы как лучше хотела… сказочница!

— Ты пей, пей. Хороша медовуха!

* * *

— А я как лучше хотела! — жаловалась тем же часом царевна, нахохленным воробушком сидя на крыльце, и Светик сочувственно поддакивал. — А он — никакой вообще благодарности! Ну подумаешь, зелье! И мышь… и полка… и все остальное!

Анжей, сидящий ступенькой выше, только хмыкнул.

— Вот где справедливость?! Я бы мышу эту подлючую изловила. Если бы вы подольше поездили, погеройствовали. Прибрала бы там… да он и не заметил бы ничего вообще! Ну осколки бы замела, склянки переставила — все равно у него там их много всяких! — здесь оба слушателя как-то подозрительно подавились, будто едва сдерживали смех, однако царевна ничего не заметила. Слишком занята была своей обидой. — Я ведь из самых лучших… Эка важность — эксперимент, видите ли, сорвала! Подумаешь! Я ведь повиниться хотела, мышу эту изловить, и вообще…

— Ты это Ратмиру расскажи, — усмехнулся Анжей. — Только не сейчас, а как охолонет чуток. А лучше поцветистей выдумай, поинтересней… чтоб так оторопел, что и злиться забыл. Вымести да прибрать у него все ж тебе придется. Полку-то, так и быть, мы сами назад приладим. Зелий да мазей его не вернуть, то уж дело ясное. Вот ты пока выметать-то будешь, и придумай поскладней сказочку.

Сказочку… Алька шмыгнула носом.

Не то чтобы ей и в самом деле плакать хотелось. Просто с детства осталась эта привычка — как надо за что оправдаться, так главное дело повиниться, губами дрожа, глазами похлопать да носом пошмыгать. Няньки, видя такое дело, тотчас сами утешать ее кидались.

Разве что Наина на такое никогда не велась, ну так она и не нянька.

На самом деле, если Альке было по-настоящему обидно или горько, она не плакала никогда. Как-то казалось это глупо, да и ни к чему. Когда горько — надо, чтобы просто кто-то обнял, да говорил что-нибудь. Неважно, что. Хоть бы и сказочку. А вот кто — и впрямь важно. Кто-то очень-очень родной.

Сейчас, сидя на крыльце, она почему-то вдруг особенно остро понимала, что как бы ни было — а не дома она. Некому за плечи обнять, пожалеть да утешить — даже если неправа.

* * *

— Не задувай свечу! — маленькая девочка сидит на постели в своей горнице, натянув одеяло до подбородка.

— Непременно надо задуть! — строго произносит ее сестра. На ней, как и на младшей царевне, длинная, до пят, ночная рубаха из беленого полотна с вышитым воротом. В руках у старшей девочки свеча. Еще одна стоит у Алькиной кровати. — Не приведи небо от такой беды, что от свечи статься может…

Наина делает шаг к двери, собираясь уйти к себе, и Алька понимает, что сейчас останется совсем одна. И кукситься перед сестрой бесполезно. Потому она говорит безыскусно и просто — что думает.

— Страшно мне.

Наина резко оборачивается и внимательно смотрит на сестренку.

— Отчего же?

Алька молчит. Как объяснить нелюдимой сестре, что страшнее всего на свете для тебя — оставаться одной? Наине одной хорошо небось — никто не тревожит, можно книжки свои вволю читать. Она и не любит, когда в ее горницу али светелку кто без спросу заходит. Алька этого не понимает. Самой ей одной быть вовсе невмоготу. Ну да, няньку, что в ее горнице всегда спала ночью, нынче она сама же и прогнала, за что-то рассердившись. И потом только поняла, что ночевать-то теперь одной придется. И тотчас за окном соберутся страшные тени. Припомнятся жуткие рассказы дворовых мальчишек, что нарочно друг друга пугали. Да что только не припомнится!

— Расскажи мне… сказку, — просит она вместо объяснений.

Наина вздыхает.

— Хорошо. Погоди поллучины.

Она уходит, и тотчас становится неуютно и боязно. Девочка, сжавшись в комок на своей постели, обхватывает руками колени и напряженно ждет. Выдумывать ужасы она умеет ничуть не хуже тех мальчишек. Да что там — куда как лучше! Уж что-что, а на воображение она никогда не жаловалась!

Сестра возвращается — кто бы сомневался! — зажав под мышкой книгу. Вечно она отговаривается, будто сказок не знает, а выдумать не может. Вот и читает по книгам вслух. Да и пусть. Что бы ни читала — под ее голос, негромкий и чуть глуховатый, удивительно хорошо засыпается. Спокойно.

Наина усаживается на краю ее ложа, пристроив на подушке книгу, и ставит свечу на подоконник. А затем полуложится рядом с младшей, обняв ее одной рукой за плечи.

— Это легенды древнего мира, — поясняет она. — Все одно что сказки.

Алька согласно кивает. Ей все равно. А Наина, открыв книгу на закладке, начинает читать — видать, с того места, где сама остановилась.

— Некогда жили на свете две сестры-волшебницы. И случилось так, что старшая из сестер полюбила принца. Однако никому не рассказала она о своей любви, даже родной сестре не решилась открыться.

Однажды привелось ей по волшебным делам надолго уехать в чужедальние края. А возвратившись домой, она узнала, что в ее отсутствие принц женился на ее младшей сестре, и та уже носит под сердцем сына. Ревность, боль и гнев ослепили старшую волшебницу, саму себя позабыла она и своими чарами убила возлюбленного. Однако тотчас осознала, что сделала, и раскаялась. В отчаянии бросилась она на колени перед младшей сестрой, моля ее о прощении или смерти.

Однако молодая вдова не могла ни простить, ни убить сестру, повинную в ее горе. И тогда младшая из сестер наложила на старшую ужасное проклятие.

«Ты принесла смерть туда, где царила любовь, лишила меня мужа, а моего сына — отца. Ты запятнала и свою душу. Слушай же теперь мое слово! — так сказала она, исполненная скорби и жалости. — Не будет тебе ни прощения, ни смерти. Ты будешь служить моему сыну, а затем — сыну его сына — и так до тех самых пор, пока не сможешь искупить своей вины. Ты будешь свободна лишь тогда, когда любовь победит смерть, и две чистые души найдут себя, отразившись друг в друге»…

Наина моргает, осмысляя, и еще раз перечитывает последнюю строчку.

— Отразившись друг в друге… И даже не спрашивай меня, что это значит! Все-таки эти легенды…

Запнувшись, она наконец поднимает глаза, чуть усмехается, осторожно высвобождает руку и встает, захлопнув книжку. Осталось только подоткнуть одеяло маленькой спящей красавице…

* * *

Алька едва заметно вздохнула, однако тотчас выпрямилась. Непрошеное воспоминание почему-то придало сил. А еще вдруг подумалось, что Ратмир чем-то напоминает ей о Наине. Может, потому царевна на него так и озлилась с самого начала? Дело не только в том, что он колдун-недоучка. Он еще и так же любит что-то изучать, так же придирчив и строг к самому себе и другим, так же дотошен…

Интересно, что бы утешило Наину, если бы… ну конечно!

— И вообще, — осенило наконец царевну, — может, я только лучше сделала! Он, может быть, сроду бы те зелья смешать не додумался, а теперь вот! А может, эта мышь теперь… сама будет нежить истреблять! Ну… или других мышей, тоже дело! И вообще — интересно же, отчего это она вдруг зазеленела! Вряд ли ваш колдун готовил зелье для покраски мышей и роста зубов, верно? А теперь он сможет выяснить, отчего так вышло и как это можно использовать!

Анжей и Светик переглянулись.

— Это верно… — медленно произнес старший из них. — Изучить, как да отчего, Ратмир наверняка захочет. Даже, может быть, и о твоей вине забудет.

— Ну вот! — торжествующе воскликнула Алька. — Я же говорила!

— Ага, — вздохнул богатырь. — осталось только изловить мышь.