Глава седьмая, повествующая о трусости
Волкодлак наступал.
Ощеренная морда оказалась раза в три больше, чем полагалось бы нормальному волку. Впрочем, и ростом нежить оказалась немногим ниже коня. Так что за волка ее всяко бы не приняли.
Слюна, капавшая из скалящейся пасти, была чуть зеленоватой, и от этого чудилось, будто волкодлак источает зловоние. На самом деле никакого духа от нежити Алька не чуяла. Но от этого призрачный запах ничуть не становился менее тошнотворным.
В этот раз царевна оцепенела не дольше, чем на мгновение, в которое в мире, казалось, осталось только глухое утробное рычание и эта вязкая капля зеленоватой слюны, стекающая из уголка кошмарной пасти.
А потом рычание послышалось вдруг разом с нескольких сторон. Твари пытались взять отряд в кольцо.
Свистнул где-то рядом богатырский меч – и покатилась по траве голова волкодлака. Кто из братьев успел? Неважно. И брызнула на землю – не кровь, а все та же зеленоватая слизь. Все правильно. Не-жить – не-живая. Откуда в ней крови-то взяться алой, горячей? Зазвенели в одно мгновение выхватываемые мечи.
И почти сразу пришел лихой азарт. Ну-ка, кто здесь на царевых богатырей зубы скалит?!
Алька тоже выхватила меч. Пусть он легче других, а остротой ничем иным не уступит! И в отваге она, царевна, с кем угодно поспорить готова. Никакой нежити не дозволено на землях Тридевятого плодиться да бесчинствовать! А коли попытается кто – так богатыри особого отряда и сама наследница престола Алевтина Игнатьевна на защиту людей своих встанут.
Вжух! Косо удар лег, волкодлак только подранен. Теперь, небось, только злее станет. Да время в бою вскачь бежит – некогда оглядываться. Разворачиваться пора, с другой стороны новая тварь мчится. Просвистело что-то за спиной – кто-то добил подранка? Благодарствуй, братец. А вот и случай долг отдать – на подлете зарубить прыгнувшего тебе на спину волкодлака.
– Светик! – Алька чувствовала странный подъем. Было ей как-то лихо и весело. Вжух-вжух! Ох и поют мечи богатырские… – А ты какой подвиг совершил, чтоб в отряд попасть?
Отчего ж молчит братец Святослав? Неужто зацепили твари?
Ах нет. А развернуться-то стоило – чтоб успеть заметить, как густо, удушливо вдруг покраснел ученик отряда. Это что же он – подвига своего стыдится? Это как это? Что ж он такого сотворил-то?
Интересно, может, это он – трус?
Да ведь за трусость-то в богатыри не принимают – только за подвиг великий…
Волкодлаков меньше не становилось, и наступали они со всех сторон. Впрочем, в селе, откуда приходила одна из весточек, богатырей о том и предупреждали. И отчего-то не было у царевны сейчас ни страха, ни сомнения самомалейшего, что – справятся, поизведут они эту нежить проклятущую. Для того и прибыли. Для того и есть они, богатыри, чтобы людей от всякого зла хранить.
А был один только пенный, веселый удалой порыв. А еще отчего-то Алька вдруг обнаружила, что вот так, в бою, когда каждое движение должно быть выверено, а каждый шаг может обернуться победой или смертью, – ей и думается лучше. Мысли стали ясными и звонкими, будто повымело из них все лишнее, пустое.
Так чего же Светик может в своем подвиге стыдиться? Али… стесняться?
А и полно, разве мог бы Савелий ученика своего трусом назвать? Тот Савелий, что и для Альки, ученицы непутевой, всегда добрые слова находил, всегда знал, чем утешить, как на новые свершения вдохновить, как заставить выше головы подпрыгнуть?
Вжух! Противный хлюпающий звук – и новая ощеренная голова катится по траве. И долю мгновения Алька неверяще смотрит на свои же руки, крепко, до белых костяшек, сжимающие меч. Это – она сотворила?
Ох, нет. Это Олешек успел.
Да, впрочем, не до того сейчас. Меч в одну руку, замах – и вонзить его по самую рукоять в пасть уже прыгнувшей новой твари. Эта-то уж точно ее, царевнина.
– На дерево, дура!
Обидеться бы… да что за глупость? И впрямь – дура.
Вон, Акмаль на ветке уже сидит. Да и Анжей тоже. И не из трусости уж точно.
…Стрелы на нежить заранее заготовили, из Ратмировых запасов – заговоренные, посеребренные. Потом собрать надо будет.
Но это после. Сначала – работу надо сделать. А она, Алька, чем занимается? Да глупостями. Вон, сильные мечники – Михайла, Савелий, Светик, Олешек – втрое быстрее нее клинками орудуют. А лучники с деревьев тварей отстреливают еще на подступах.
Вот тебе и мысли ясные.
В два шага разбежавшись, Алька ухватилась за низкую толстую ветку ближайшего дерева, подтянулась – может, и не так легко и красиво, как Акмаль, а все справилась – и взлетела вверх. Еще парой веток выше – чтобы клацающие зубы у самых ног не отвлекали, целиться не мешали – усесться понадежнее и вытянуть из-за плеча любимый арбалет. Ну вот… теперь ни одна тварь не уйдет!
…Ученика – не мог. А кого – мог бы?
Кого – из братьев, за каждого из которых Савелий всякому бы сам глотку перегрыз?
Да ведь, выходит, что и… никого.
Алька едва не рассмеялась. Это ведь так просто было с самого начала!
Кого мог Савелий трусом назвать?
– Савелий! – крикнула весело, зная, что не станет оглядываться на нее богатырь. Да и к чему ему оглядываться, когда он с Михайлой спиной к спине стоит? Главное, чтоб слышал. Да и отвечал! – А ведь ты трус!
Не увидела – то ли почуяла, то ли додумала, как дернулся в кривой усмешке уголок рта Савелия.
Стало быть, на ночь нынче будет Альке новая история. А пока… вон сколько целей еще скалятся!
*
Академический совет собирался долго. Ничего удивительного, учитывая весьма почтенные годы большинства его членов.
Собственно говоря, посланцу от правительницы Тридевятого вовсе не нужен был ученый совет в полном составе – его интересовал только Совет магов. Однако глава академии, самый почтенный и самый белобородый из всех присутствующих, рассудил по-своему.
Добиться аудиенции ректора оказалось не так-то просто – особенно для колдуна-недоучки. По сути – мага вне закона. Даже если он – официальный посланец от правительницы дружественной страны. Совершать подвиги на поле боя порой куда легче, чем пробиться через заслон из секретарей и заместителей. Увы, приказ Наины Гавриловны Ратмир нарушить никак не мог. Оставалось только сделать невозможное. Вот и сделал.
Теперь благообразные старцы и строгие дамы не менее преклонных лет разглядывали его – кто с интересом, кто как на докуку пустую. А кто-то явно желал бы вернуться в собственные лаборатории или аудитории – то ли эксперимент завершить, то ли лекцию дочитать, то ли выспаться наконец.
– Итак, присутствующий здесь молодой человек прибыл из Тридевятого царства… – слегка дребезжащим голосом начал ректор.
Ратмир слушал вполуха, разглядывая лица вокруг. Да почти никто и не изменился здесь, кажется. Разве что бороды еще длиннее отросли.
Маги сидят на отдельной трибуне. И вот среди них есть и сравнительно молодые лица – по полвека, не более. Впрочем, таких немного. И маги, конечно, все, как один, признали беглого ученика. Ученика-предателя, на которого возлагали столько надежд. Его учителя, любимые и ненавистные, строгие и снисходительные. Те, на кого он так стремился стать похожим. И на всех до единого лицах застыло неодобрение.
Напрасно Наина Гавриловна выбрала его в посланцы. Ох напрасно…
– Юноша утверждает, что на Тридевятое царство готовится нападение, в связи с чем правительница Наина Гавриловна требует от участников международного договора выполнения союзнических обязательств, а также призывает…
– Какое отношение это имеет к академии? – первый недовольный голос подала невысокая дама со строгим седым пучком на голове, одетая в болотно-зеленую хламиду. – Пусть отправляется к градоначальнику.
Аудитория согласно загудела.
Кто же она? Кажется, декан какого-то из естественнонаучных факультетов… Или нет? Ах да – факультета управления государством. Законница. Впрочем, какая разница?
Это было ожидаемо.
Испокон веков так сложилось, что именно Республика Однажды, единственная республика на весь белый свет, была местом заключения всех межгосударственных договоренностей. Именно здесь располагался и международный суд, где решались споры между странами. Хотя сердцем Однажды всегда была Международная академия.
Собственно, республика и состояла-то всего из одного города, нескольких прижавшихся к нему поселков, да еще академического городка. И именно градоначальник Города-у-Моря был здесь верховной властью. Вполне логично, что ему и следовало направлять требования и просьбы по выполнению международных договоров. Конечно, голубя с депешей от правительницы к нему и отправили, как и к прочим главам государств.
Вот только крохотная Республика Однажды вряд ли могла предоставить хоть сколько-то серьезную военную помощь.
Главным достоянием этой страны всегда были ученые и маги. Лучшие маги со всего континента, что только здесь и могли сделать академическую карьеру, и именно здесь у них были лучшие условия для исследований. Ратмир и сам когда-то надеялся остаться…
Академия была своего рода государством в государстве. Всегда нейтральным. Со своим укладом и своей властью. В его дела не вмешивался даже сам градоначальник Города-у-Моря.
– Запросила помощи магов академии…
– Исключено! – на этот раз выкрик раздался с трибуны чародеев. – Маги не могут участвовать в военных действиях, неважно, на чьей стороне!
– Правительница Наина, должно быть, забыла о клятве…
– Да она ее и не давала! Недоучка, как и этот…
Теперь маги говорили все одновременно. И смысл их претензий сводился к одному: ни о какой помощи не может быть и речи.
И это все тоже было ожидаемо. Маги, дававшие клятву, и впрямь не способны сами воевать ни с кем. Студенты – еще могут, но кто им позволит? Да и не дело это – детей на битву отправлять.
Зато именно маги – лучшие лекари, а ведь как бы ни повернулось дело, лекари обороняющейся стране будут нужны, как воздух. Они могут спасти сотни жизней. А еще маги могут помочь с зачарованием – пусть не оружия, так хоть доспехов для войска. Да и множество полезных артефактов они могли бы дать… если бы захотели. И сочли это важным.
Ректор поднял руку, подавая бурлящей аудитории сигнал к тишине, и голоса постепенно начали смолкать. Общий возмущенный гул сменился тихими перешептываниями. Глава академии обвел коллег отеческим взглядом.
– Академия всегда была в стороне от любых конфликтов. Тем не менее, поскольку поступил официальный запрос от главы союзного государства, считаю необходимым поставить вопрос на голосование и направить ответ за подписями всех членов Академического совета…
Ратмир прикрыл глаза. Голосование… это в Однажды любят. Градоначальника здесь тоже так выбирают – голосуют уважаемые горожане. И в академии решения принимаются так же.
Вот только есть ли в этом хоть какой-то смысл? Что предпочтет увлеченный исследователь – вернуться к своим опытам или отправиться неведомо куда для долгой, нудной и однообразной работы? Что больше понравится преподавателю – читать лекции своим студентам или отбирать из них же добровольцев-лекарей для отправки туда, где может быть опасно? Чего захочет дряхлый старец – вернуться к своим мирным привычным дням или решать чьи-то проблемы, перевернув всю привычную жизнь?
Хоть прямо теперь оборачивайся да улетай, не дожидаясь исхода голосования.
Вот только придется докладывать Наине Гавриловне, что не выполнена задача. Не будет у нее лекарей и артефакторов.
Будто вьяве, увидел колдун-воин перед глазами лицо прекрасной царицы. Хмурое, осунувшееся.
Не может он такого ей доложить.
*
Ночевали в этот раз в поселке. Свою избу богатырям-заступникам сам староста Замшанского уступил, вместе с семьей на время поселившись у родичей. Алевтине, единственной девице в отряде, предложили постель в доме напротив. Однако ужинать она все же предпочта вместе с братьями. Были причины!
Пока юркие старостины дочки – одна другой краше, косами едва не по полу метут! – тарелки по столу расставляли да глазки богатырям строили, Алька предпочла помалкивать. Подумаешь тоже, крали! Вон старшая так и вздыхает томно, на Михайлу неотрывно глядючи. А тот глаза в стол и за ложку. Средняя, хихикая, с Акмалем перемигивается. Тот скалится в ответ широко, ласково. А младшая и вовсе у стола оступилась, едва тарелку не уронила, да, чтоб не упасть, так клещом и вцепилась в Анжея. А тот и рад стараться! Поддержал девицу, привстал, приобнял… тьфу!
Злющая Алька поспешно отвернулась. Вот… пиявки! И резко откинула за спину свою короткую косу. Так в битве удобнее! А эти… небось только и могут, что спасения ждать!
Обидно почему-то все-таки было. Может, потому что старостины дочки щеголяли в лучших сарафанах – ясно дело, не чета царевниным былым нарядам! А только уж всяко лучше потрепанной рубахи да штанов мужицких. Плащ да кольчугу Алька, как и все богатыри, в доме сразу стянула.
Хорошо девиц спасать – они, когда в беде, ничуть не меньше царевны обычно грязные да растрепанные. А тут – ишь, нарядные, брови подведенные, щеки так и полыхают! Одна Алька чучело чучелом.
Но ведь не показывать же богатырям, что ее это задевает! Еще возомнят о себе… некоторые. И вообще – ей тут сказка была обещана! Вот о ней и надо думать.
Только когда девицы, расставив на столе и жаркое, и овощи, наконец ушли, царевна наконец заговорила.
– Ты мне историю обещал, – обратилась она к Савелию.
– А ты все ли про меня разгадала? – прищурился тот.
Вот… жук! Еще и все ему! Впрочем… давно ведь об этом думала. С самого первого боя своего.
– Все, – кивнула уверенно. – Ты купец. И трус.
Уж больно запомнилось, как Савелий все повторял – мол, не наторговать крестьянам за день на целый золотой. Ни принц, ни боярин ни за что бы об этом не задумались – как и сама Алька. Да и не догадались просто. Точно знал бы – али крестьянин, али купец. Вот только про крестьянина у Альки тоже своя мыслишка имелась.
– Верно, – богатырь кивнул. – Купеческий сын я, да и сам по молодости торговал… Что ж. Обещал – так расскажу, стало быть.
Савелий происходил из купеческого рода. И отец его был купцом, и дед, и прадед. Прапрадед был пекарем. А уж сын его целый пекарский цех в столице Тридевятого организовал, а сам хлебами да выпечкой торговал. Внук и вовсе решил дело расширить, стал из дальних стран завозить сладости да специи. А заодно и рецепты все новые, чужедальние. По всей столице лавки Фидукиных славились!
И все своим семейным делом гордились.
Да вот наследник не в ту породу пошел. И угораздило же купца Фидукина на заезжей комедиантке жениться! Вот от нее-то, видать, и унаследовал Савелий тягу к приключениям да странствиям.
По юности, конечно, дело семейное осваивал. И в пекарских цехах работал, чтоб все уметь да знать. И в лавке за приказчика стоял. А только больше всего ему нравилось с обозами в страны чужедальние за диковинными товарами ездить.
Вот в одной из таких поездок и напала на обоз Савелия стая упырей.
Конечно, обоз охранялся. А только наемники из охраны и сами, кажется, струсили. А может, и растерялись. Одного из возничих нежить растерзать успела. Выхватил тогда Сава Фидукин меч – в странствиях-то и купцы оружие при себе держат. Правда, обращаться с ним толком купеческих сыновей не учат.
Отчего-то в голове тогда мыслей совсем немного осталось. Что в обозе ваниль бесценная да орехи из Двунаседьмого. И что сладкой пахлавы медовой в столице не попробуют. И сразу стало ясно, как глупо это все, когда смерть – вот она. Смотрит рыбьими глазами холодными. Руки истлевшие тянет.
Подумалось еще – как хорошо, что у отца и другие сыновья есть.
А только в этот самый миг появились вдруг откуда ни возьмись воины сказочные в алых плащах. С шутками да прибаутками порубили нежить, что капусту, да и уезжать собрались. Будто весь этот ужас обычным делом был.
Оказалось, о поднятых упырях в особый отряд из ближайшей деревни сообщить успели. Повезло. Не всем, правда…
Крепко засел тот случай в голове у Савы. И липкий ужас, что сковал тогда все тело. И мысли про ваниль, орехи да пахлаву. И как хрипел возничий… которому не повезло. И чувство беспомощности, когда не можешь защитить, заступиться за тех, за кого ответ держишь. И жуткое понимание, что здесь все закончится.
Было ему тогда лет – да не больше, чем царевне нынче.
Савелий тогда еще пожелал стать одним из воинов в алых плащах. Да только те лишь добродушно посмеялись над купеческим сыном. Куда уж ему…
После Савелий снова порадовался, что у отца-то и другие сыновья есть – чтобы дело перенять. А сам… пораздумывал немного, собрался да и отправился в путь-дорогу. Беды себе на голову искать. Али на другое какое место? Благо мать без денег не отпустила – собрала как следует. Отец же думал, побродяжит отпрыск немного, да и вернется, дурь из головы повыветрив.
Однако Сава оказался тем еще упрямцем. Нашел он себе и учителей. Выучился и мечом рубиться, и из лука стрелять, и вовсе без оружия драться. И бесславно возвращаться никак не планировал. Потому что понял вдруг, что быть купцом – никак не его дело. Его же доля – воинская. А в богатыри не берут пока… так мало ли дел на свете для воина!
Довелось Савелию и стражником поработать, и наемником побыть. Да и семейная наука неожиданно пригодилась. И за награду поторговаться, и в походе еды себе приготовить. Немало и подвигов он совершить успел в своих странствиях. И слава уж о нем пошла по всему Тридевятому, да и не только… А Сава все продолжал бродяжить. Будто искал чего.
Вот и прибил его однажды ветер странствий к Семи островам.
*
Народ на северных Семи островах жил суровый, дикий. Долгое время промышляли островитяне разбойными набегами на иные земли. Приплывали на своих кораблях, рушили целые города, грабили деревни. Кто сильнее – тот и главный среди них.
Да и как им иначе жить, когда на скалистых островах и хлебам-то не вызреть! Своя земля не родит. При том и опасностей на островах не счесть: в скалах и тролли, и злобные йотуны-великаны живут, на земле волки-варги рыщут, в море чудища-илхвели подстерегают…
Грабежами и жили.
Впрочем, времена меняются. Нашелся однажды на островах такой ярл, что силу свою доказал, всех под свою руку собрал да и назвался конунгом – среди всех старшим. А со временем и уклад островов изменил. И даже международный договор со странами континента подписал.
Стали бывшие разбойники-островитяне честно торговать с иными землями. Оказалось, что и им есть что предложить: и рыбу, и китовый ус и мясо, а пуще того – камни самоцветные. В тарелку-то их не положишь, а за морем за них немалую цену дают. Все, что нужно, купить можно!
Хотя главным богатством островов оказались не рыба и не самоцветы – не так их и много скалы родят. Зато уж чудищ всяких на севере всегда с избытком было, да и ныне не перевелись. Шкуры и зубы варгов, морских чудовищ и прочих бестий маги с континента готовы были закупать в любых количествах.
А потому воинское дело на островах так и осталось самым почетным. И свои города да села защитить, и на продажу шкуры промыслить. Сами себя островитяне считали лучшими бойцами на всем свете белом.
Мужчины островов становились воинами, мореходами да торговцами. А вот жены их да дочери дома сидели, пряли, ткали, отцов да мужей своих ждали.
Впрочем, случались среди островитянок и девы-воительницы. Не так чтоб часто, а и не так, чтоб кто им удивлялся. Были и были. Свой-то путь каждый сам выбирает.
Вот такой-то воительницей и была прекрасная Хильдур, дочь конунга. Высокая, статная, белокосая – кто на нее только не заглядывался. Да только такую невесту поди еще заслужи. Ни на кого прекрасная Хильдур не смотрела.
И равных ей не было ни в чем – кроме разве что брата ее старшего. Тролля горного Хильдур одной левой могла забороть. Из лука в человеческий рост с сорока шагов мелкой нечисти в глаз попадала. Илхвели руками за хвост из моря выволакивала. Йотуны да варги сами при виде нее разбегались – да только любого настичь могла быстроногая дочь конунга.
…Так сложилось, что молодой странствующий воин Савелий прибыл на первый из Семи островов в разгар местного праздника. И брага пенная рекой лилась, и веселье кипело да бурлило. И уж, конечно, какой праздник без состязания молодецкого!
В чем только не соревновались могучие островные воины! Из луков стреляли, боролись друг с другом, на мечах затупленных бились, копья в цель бросали…
Посмотрел-посмотрел на это Сава, браги пенной хлебнул… да и решил, что тоже не лыком шит. Задумал показать, что и на большой земле биться умеют. И нечего островным дикарям носы задирать, лучшими воинами себя величать!
Задумал – да и сделал. Победил и лучшего из лучников, и лучшего из борцов… всех одолел.
А уж когда одолел – тогда и вышел вдруг к нему новый противник. Молодой совсем, безбородый, безусый, да, сразу видно, не первый день с ратной наукой знаком. Движения быстрые, ловкие. Ростом, пожалуй, чуть повыше Савелия будет. Глаза, как у всех здесь – светлые, прозрачные почти. А волос не разглядеть, шлем на голове.
Зашептались кругом все, загомонили. А незнакомый воин только усмехнулся Савелию. сузив глаза.
– Всех, значит, одолел, пришлый? Сразись-ка со мной теперь. Поглядим, где впрямь ратной науке лучше учат!
И заново начались состязания. Кругом, казалось, весь остров собрался, а то и вовсе со всех Семи островов народ. Все шумят, кричат, воина своего, стало быть, подбадривают.
Только тому и дела нет. Будто не замечает толпы.
Прежде прочего решили снова из луков стрелять. Луки на островах большие, в человеческий рост. Тетива тугая – не у всякого и натянуть-то силы достанет. А целью – доска на пятидесяти шагах, да в центре той доски малая точечка намалевана.
Встали два воина бок о бок. Звонко запели две тетивы, свистнули две стрелы – да точнехонько в одну точку обе и вонзились.
Нахмурившись, переглянулись соперники. И, не сговариваясь, копья затребовали хором.
И с копьями точнехонько равны оказались.
А после решили на мечах биться.
…Целый день и ночь бились два воина безустально. И ни один другому уступить не мог. Будто танец диковинный плясали они вдвоем, разя наотмашь и отражая удары друг друга. Равные – по силе, по удали, по умению.
И народ-то не расходился. Будто даже прибывало людей кругом. Подходили, становились молча в круг.
Смолкли давно праздничные песни да музыка. Не было больше ни шума, ни выкриков. Только два меча выпевали свою древнюю мелодию, да два человека отбивали слаженный ритм сапогами по пыльной земле. Замерло все окрест, будто выжидая, дыхание затаив.
А Сава поверить не мог. Да неужто вот этот юнец безбородый и впрямь – ровня ему, наемнику бывалому?
А потом… Савелий не сразу понял даже, что произошло. А только противник его вдруг будто сбился с ритма, оступился – и оземь упал.
Едва успел воин из Тридевятого руку с мечом остановить, дернуть в сторону, чтобы беды не наделать. Хоть и затупленный меч, а только удар юноше по голове мог прийтись. Али по шее. Палец-то и тупым ножом отрубить можно, коли с силой ударить. И не всякая бармица от прямого удара защитит. Заговаривают они тут кольчуги али нет – кто их, дикарей островных, разберет?
А юноша меж тем одним движением поднялся резко на одно колено – да и сдернул шлем. И выпала из-под него длинная льняная коса. Дернулась голова резко – и полетела коса дугой, и тупой меч Савелия, уже опускавшийся, чиркнул по ее кончику. И тотчас упал с глухим стуком, выпущенный из вмиг ослабевшей руки.
Сава, не веря себе, смотрел в прозрачные глаза своего соперника… соперницы. Теперь-то разом ясно стало. И как сразу не разглядел? Фигуру-то под доспехом не рассмотреть толком, да и перетягивается небось дева-воительница. А все одно! Черты тонкие, девичьи. Губы нежные. Ресницы. Руки сильные – да пальцы тонкие, белые. Бедра крутые, не мужские…
На этом месте, осознав, что разглядывает воительницу вовсе уже против всякой пристойности, Сава густо покраснел. И обнаружил, что сама девушка все продолжает на одном колене стоять. Смотрит глазами своими прозрачными прямо, открыто. Усмехается.
А еще протягивает руку, в которой косу сжимает.
– Что же – отрежешь… раз начал-то? – спросила, будто насмешничая.
Савелий даже отступил на шаг. И руки за спиной спрятал.
Это еще зачем – косу резать, красу девичью? Чтоб вовсе от мужика не отличить стало? Глупость какая! Да и зачем ей это?
– Что ж, – ничуть не смутившись, девушка поднялась и отряхнула колени. – Как надумаешь, воин иноземный, к отцу моему приходи. Конунгу. Хильдур я.
Так сказавши, развернулась она и ушла. И тотчас люди вокруг принялись расходиться. Молча.
…Уже после, разыскав постоялый двор, оплатив комнату да заказав сытный ужин (или завтрак уже? Чай, рассвело как раз!), Сава принялся людей о воинственной Хильдур расспрашивать. И кто она такая, узнал, и какая слава о ней по островам ходит.
Никак из головы ее выбросить не выходило. Так что и седмицы не прошло – а как услыхал Савелий, что Хильдур отряд собирает, так и вызвался с ней в поход. Горных троллей ходили усмирять, на деревню напавших.
В походе ни словом, ни взглядом Хильдур пришлого среди прочих своих воинов не выделяла. Повиновались ей все безоговорочно, по слову единому. А Сава… любовался украдкой на суровую воительницу.
Ели все из одного котелка. Бились плечом к плечу. Все как обычно в походах воинских. Вернулись, конечно, с победой общей.
А уж после, в островной столице, один из воинов, что был с ним в походе, позвал Саву гостем на свою свадьбу.
Вот тут-то и узнал наемник из Тридевятого, когда девицам на Семи островах косу режут. Нашлись добрые люди, просветили чужеземца, обычаев не знающего.
Островные воительницы – девы особенные. Не могут они судьбу свою связать с тем, кто слабее. Только ровню себе признав в мужчине, воительница на брачные путы соглашается.
Вот только для прекрасной Хильдур, дочери конунга, равных до сей поры не находилось. Один только старший брат и мог ее в поединке одолеть. Да за брата-то замуж не выйдешь.
А с косой и вовсе просто все. Волосы девицам здесь наполовину обрезали, замуж выдавая.
Ох и оторопь взяла бродячего наемника Саву! Это, выходит, что же… местная принцесса, стало быть, ему предложила замуж за себя… бррр! То есть жениться на ней? Да еще и усмехалась, к отцу своему звала – благословения, выходит, испрашивать. Это… как же?! Да ведь это дева должна ждать, когда предложат! И уж точно не невесте с женихом на мечах биться! Что же это за обычаи у них тут такие?
Правда, надо признать, он-то, наемник простой, сын купца, нипочем не стал бы сам дочери конунга руку свою предлагать.
И что делать теперь? И как в глаза ей смотреть?
Ответа на эти вопросы Сава, как ни бился, не находил. А потому, промаявшись еще день, решил, что вернее всего будет – попросту уехать. В родные края, где воин – это воин, и девицу сразу от него отличить можно. А уж царевны в Тридевятом вовсе в тереме чинно сидят, а не мечами машут!
Следовало, пожалуй, проститься с товарищами, и уж, конечно, поговорить с Хильдур… сказать… что же сказать?
После бессонной ночи Сава, собрав скудные пожитки, отправился на пристань, сговорился на первом же корабле – да и отбыл с островов, чтобы никогда к ним не возвращаться.
*
– Она тебе не понравилась? – Алька нахмурилась.
– Она? – Савелий невесело усмехнулся. – Краше нее я не встречал ни жен, ни дев ни в одной земле. И ни одной не видал – такой…
Какой – такой, он договоривать не стал. Да и сам – понимал ли? Бесстрашной? Решительной? Да полноте, в том ли дело?
…Душу задевшей?
– Я ведь как всегда думал – жениться-то когда-то, понятное дело, надо. Чтоб и дом, и детишки… не век же бобылем по свету маяться. Думал, будет у меня дом – полная чаша. Будет жена – раскрасавица. Тихая, скромная. Я в походы буду ходить, она меня ждать станет. У окна сидеть, песни петь. Прясть да ткать, рубахи мне вышивать. Встречать меня с пирогами… А тут… эта точно у окна сидеть не станет. Уж куда там – тихая да скромная! Эдакая и сама командовать привыкла. Пироги уж скорее я напеку. И… сама она тогда упасть решила. Сама.
– Так ты, выходит… – Алька запнулась, – значит, от любви своей отказался – только лишь потому что она – вот такая? Неправильная? То есть… потому что ровня тебе?
– Да какая ровня! – Савелий даже кулаком по столу стукнул. – Мне, купеческому сыну, – дочь конунга…
– Она сама тебя ровней признала, – царевна упрямо качнула головой. – Стало быть, так.
Алька разглядывала богатыря, наклонив голову. Вон оно как… и ведь так и не женился на тихой да скромной. Так и живет бобылем.
А Савелий глаза отвел.
– И впрямь – трус, – Алька кивнула своим мыслям, вздохнула и поднялась. – Пойду я, пожалуй. Там мне и постелили, небось, уже.
*
Долго царевна этой ночью уснуть не могла, с боку на бок ворочалась. Вроде нынче и устала, и мечом намахалась, и настрелялась, и набегалась, и налазалась… а все Савелиева история из головы не шла.
Молодого купца Саву Фидукина она очень понимала. Не так же ли она сама… Ведь вот он, казалось бы, путь, вот судьба, вот дорога прямая да ровная, предками тебе проложенная. Каждый поворот обозначен, у каждой кочки, где споткнуться можно, соломка подстелена. Все понятно и просто. А она отчего-то свернула в лес. Потому как так и виделось – не ее та дорога. Как Саве когда-то.
А вот с Хильдур… ох и много тут выходило мыслей, что вскачь пускались да одна другую обгоняли.
Интересно, это вот она, Алька, как выучится да настоящим богатырем станет – будет такой же, как Хильдур? Что вовсе от мужчины не отличить? И замуж так просто не выйти? Али все же можно иначе?
А сейчас – вышла бы она за трусливого али слабого?
Отчего-то вдруг всплыл перед глазами образ королевича Елисея. И тут же Алька нарочно отогнала его – не о том сейчас стоит думать. Да и Елисей ведь – не трус, не в том дело… ведь отправился за ней, сам не зная, куда – и что на пути ждет.
…А в чем же тогда? Ох, ну его… не до него нынче!
Главное-то в том, что ведь едва не все богатыри нет-нет да приговаривали что-то вроде “не женское дело”… и всегда как раз Савелий их окорачивал.
Именно Савелий Алевтину всегда поддерживал. Это он показал ей, что не бывает дел “достойных” и “недостойных”. Не бывает дел “мужских” и “женских”. “Женскими” обычно величают отчего-то те дела, что каждому уметь надобно – чтобы самому-то хоть о себе позаботиться. Не то – какой же ты мужчина али воин, коли за тобой кухарка, нянька, прачка али портниха должна ходить, а сам ты никак со своей же жизнью не сладишь?
А раз нет только “женских” дел, стало быть, не может быть и “мужских”. Каждый сам свой путь выбирает.
Альке-то казалось, все потому что один Савелий – понимает все… а выходит, сложнее тут. Получается, он так – будто оправдывался перед самим собой. Прошлые ошибки пытался исправить.
И все, что говорил и делал – не о ней, Альке, было. О другой царевне… то есть дочери конунга. Не зря ведь и трусом сам себя назвал.
Потому как той, которой хотел бы сказать так многое – на глаза, поди, стыдно показаться…