Глава девятая, в которой царевна разочаровывается в любви
Проснулась Алька от ощущения, что кто-то пристально ее разглядывает. А еще – от того, что на нее будто грудная жаба навалилась. Веки разлепить было не так-то просто – и до света-то далеко, небось еще и богатыри не вставали!
Увы, крестьяне встают вовсе ни свет ни заря. А крестьянские дети – и того раньше.
Хозяева уступили гостье собственную постель – за занавеской в сенях. Кровать неширокая – и как только муж с женой тут вдвоем помещались? – зато высокая, да спинки у нее с резными шишечками. И перина мягкая. Вот только локоть в стену упирается. Стена бревенчатая, пахучая.
Сейчас краешек занавески был отдернут, а из-за нее выглядывали две любопытные мордашки.
Роль грудной жабы, как оказалось, выполнял толстый кот, с удобством расположившийся на груди наследницы престола. Стоило девушке пошевелиться, как кот поднял голову и посмотрел на Альку с самым суровым и недовольным выражением морды. Веди себя, мол, смирно, теплая лежанка для котов!
Старшая из детей – девчушка лет семи с двумя торчащими косичками – держала свечу в опасной близости от занавески. За юбку сестры цеплялся совсем мелкий мальчонка.
– Говорю ж тебе, спит еще! – громким шепотом сообщила девочка брату, продолжая жадно разглядывать Альку.
– Не спит! – возмущенно обличил мальчик. – Вона – глазьями лупает!
Алька с тоской вздохнула. Поспать теперь определенно не удастся. Ну да ладно – скоро, небось, все равно вставать.
– А ну брысь! – цыкнула она на всех разом, и детей тотчас как ветром сдуло. Кота пришлось, ругаясь шепотом, стряхивать вручную, и тот сопротивлялся всеми лапами и выпущенными во все стороны когтями.
Впрочем, и детей сдуло недалеко. Стоило Альке переодеться и выбраться из своего угла, как оказалось, что оба тут как тут: выжидают. Вон, стоят рядышком, мальчонка одной босой ногой другую чешет, пальцем застенчиво в носу ковыряет. Девчушка передник теребит. А глаза у обоих – хитрющие, бойкие. И рыжие оба, что морковки.
Кот, такой же рыжий, разве что брюхо белое, с самым недовольным видом умывался неподалеку.
Алька грозно нахмурилась.
– Чего вам?
– А я Леська! А ты Алька, да? – девчонка решительно шагнула к ней. – Я слышала, как тебя богатыри звали.
– Алевтина Игнатьевна вообще-то!
– А-ти-на-и-кать-на? – озадаченно протянул мальчишка.
– Прям как наша царевна? – сообразила Леська.
Царевна хмыкнула.
– Ну… вроде того.
– А тебя тоже богатыри спасли? А ты расскажешь?! – глазенки обоих детей буквально горели в предвкушении.
Алька даже обиделась.
– Еще чего! Никто меня не спасал!
Запоздало подумалось: “А ведь спасали… все вместе спасали!” – однако тут же царевна отмахнулась от этой мысли. Не рассказывать же этим детишкам сказочку о мертвой царевне и семи богатырях! Тем более что сама рассказчица всю ту сказочку пролежала кулем и ни в каких приключениях не участвовала.
– И вообще – я сама богатырь. Ну… то есть ученица.
– Брешешь! – изумилась Леська, и Алька грозно сдвинула брови. – Ой… то есть ты же девочка! Девочек-богатырей не бывает!
– Еще как бывает! – хмыкнула Алька, вспомнив Савелиев рассказ про дочь конунга с Семи островов. И обнаружила, что голодный блеск в глазах ее юных собеседников стал еще более жадным. На мгновение показалось, что ее тут, в предрассветном полумраке, парочка упырей настигла. Мелких, но наверняка прожорливых!
– Леська! – в сени заглянула хозяйка дома. И следом за ней в приоткрытую дверь вплыл аромат жарящихся блинов. – Ты тута? Ой! А ну не надоедать гостье! Зорьку кто доить будет?!
Алька одобрительно повела носом. Блинчики – это хорошо! Сегодня на лесную нечисть идти. Надо сил набраться!
Мальчонка вместе с котом порскнули под ногами женщины – только их и видели. Девчонка же резво, сверкая босыми пятками, рванула к двери, что вела из дома. Но на пороге обернулась и заговорщицким шепотом сообщила:
– А наши мужики там, говорят, шпиёна поймали!
*
Про “шпиена” Альке рассказал хозяин дома – коренастый и ширококостный мужик по имени Степан, пока его супруга шустро накрывала на стол.
– Поймали, а как же, – степенно и неторопливо говорил он. – Тута у нас граница-то рядышком. Завсегда патрули-то были. Послов да купцов пропускать-то пропускали, а все одно проверяли. Ехали они, значится, все большим трактом, там и посты-то стояли. А таперича-то, как-от нечисть с нежитью поразгулялась, неспокойно у нас тута стало. А тут и указ-то от царицы вышел…
Алька дернулась было от слова “царица” – однако прерывать рассказчика все же не стала. Тот и без того не торопится!
И вообще, лучше блинков вот со сметаной пожевать. И с вареньем – малиновым да крыжовенным! А Степан сам все, что надо, расскажет.
– Указ, значится, вышел. Всех-то послов из Тридесятого, говорят, из столицы повыслали. И купцов. И прочий всякий оттуда заезжий люд.
Алькина рука с блином дернулась, и крупная капля сметаны сорвалась на пол. Ой! Царевна заглянула под стол – как раз чтобы увидеть, как захлопывается раззявленная пасть рыжего кота. Вот оттого-то он, небось, и толстый, подумалось Альке, что со стола все сразу в кота падает. И с пола протирать не надо ничего. Удобно! Особенно когда гости криворукие попадутся.
– А там и границу-то от позакрыли. Стражи вона понаприслали, чтоб, значит, границу-то позакрыть сплошным заслоном. Не токмо, выходит, по дорогам да трактам, а повезде. Ныне, значит, и обозы торговые не пропущают. Ни тудой, ни сюдой, во как. Да и не едет давно никто, значится. Нежить-от оттудова, говорят, и прет, да то ж кто его знает-то…
Царевна жевала, округлив глаза. Это что же, выходит… Наина, получается, все дипломатические отношения разорвала с родиной Алькиного жениха. И вовсе границу закрыла. И даже с наследницей не посоветовалась!
Мысль о том, что посоветоваться с наследницей Наина бы при всем желании не смогла, мелькнула да и сгинула. Подумаешь, пропадает та наследница незнамо сколько уж по лесам! Тоже важность. Наине, когда и впрямь чего надо, так она из-под земли, небось, достанет. А как не нашла за все это время – не очень-то, стало быть, и искала!
– А этот, значится, и не по тракту вовсе ехал. Вывалился из лесу, так мы-то поначалу думали – вупыр. Али лешак може какой незадавшийся. Сам-то тощий, чумазый, в волосах ветки, одежа лохмами, глаза дикие… А конь под ним добрый! Хоть и грязный да тощий, что смерть. Где, говорит, тут Тридесятое королевство! Не конь говорит, знамо дело. Хмырь-то ентот из лесу. Бабы-то ему с перепугу и показали – отуда, мол. А он и пошел! А тута бабы-то и спохватились, что одежа-то на нем хоть и лохмами – а все не нашенского крою. Бабам-то оно видно! Ну и крик подняли. Тута-то и мужики за вилы похватались, да и пошли сымать его с коня. Неча тут у нас всяким шпиенам разгуливать! Страже думаем сдать приграничной. Али вона богатыри пущай допросят да сдадут. Он-то блажной какой-то, бает, мол, королевич я…
На этот раз Алька выпустила из руки разом весь блин, едва надкусанный.
Блин, развернувшись в полете, спланировал точнехонько на морду кота, закрыв ее целиком. Впрочем, кота такой поворот событий определенно не огорчил: серединка блина тут же всосалась в зубастую пасть, а сам хвостатый шустро ускакал куда-то за печь, предупредительно грозно урча сквозь блин: не тронь, мол! Что упало – то законно поймано!
Впрочем, Альку судьба блина уже вовсе не занимала, и отвоевывать свой завтрак царевна не планировала. Вместо этого она вскочила, едва не перевернув и вовсе весь стол.
– Куда? Куда его повели?
*
Связанному “шпиену” отжалели целый деревянный стул со спинкой – на лавке дюже вертелся. Стул нарочно пришлось от местного плотника нести, в доме ни одного не оказалось. Зато уж привязать вышло на совесть – примотали так примотали! Все потому что местные крестьяне так и не определились толком: то ли он лазутчик какой, то ли все же нежить лесная. Так-то оно надежней!
Когда Алька вихрем ворвалась в дом напротив, богатыри как раз озадаченно рассматривали “улов” местных жителей.
Возможно, Алька бы и не признала своего суженого в этом грязном оборванце, если бы заранее не ожидала его увидеть. Все-таки королевича она всегда видела при полном параде. И волосы-то его курчавые на солнце сверкали, и кафтан всегда был с иголочки, по заграничной моде, золотой нитью вышитый…
Да и не только в одежде дело. Все же потрепало королевича в пути изрядно. Да и похудел он так, что щеки ввалились, одна кожа да кости остались. Да и взгляд сделался какой-то отчаянный.
Сжалось сердце царевнино. Много чего она за последние дни передумала. И о женихе своем в том числе. А только сейчас ничего в душе не осталось, кроме жалости. Как же так?..
– Елисей! – вскрикнула раненой птицей, да и кинулась к нему – впрочем, сразу же и споткнувшись. – А почему он связан?!
…Вполне возможно, что и Елисей не признал бы сейчас свою нареченную – в мужской одежде, с загорелой чуть обветренной кожей и обрезанной наполовину косой. Возможно – если бы однажды он уже не видел такой царевну Алевтину Игнатьевну. Правда, лежала она тогда в хрустальном гробу, и даже дышать – не дышала. Сейчас-то хоть, вон, румянец на щеках играет.
– Алевтина! Любовь моя! – королевич попытался вскочить, однако крестьяне связывают в самом деле на совесть. В результате Елисей оказался согнут напополам – по форме стула, примотанного к нему, что панцирь на черепашке. Неловко переступив ногами в этой позе, королевич вынужден был плюхнуться обратно, гулко стукнув деревянными ножками об пол. – Ты жива!
А Алька, так и не дойдя до жениха, вдруг остановилась, сложив руки на груди, и нахмурилась.
– Жива, конечно… не твоими стараниями! – обида на нерадивого жениха никуда не делась и теперь всколыхнулась в груди, вытеснив жалость. Ведь обещал же – что найдет, спасет! Спасать-то в итоге ее не требовалось… не от богатырей, по крайней мере. Но Елисей-то об этом не знал! И не спешил на выручку отчего-то.
А еще с этим поцелуем любви странно вышло. Это что же – мало любил, стало быть, раз не сработало? А ведь клялся! О том, что, вполне возможно, это она недостаточно любила, Альке сейчас думать не хотелось. А то обижаться было б несподручно как-то.
Сколько раз, думая об этом, царевна решала, что не стоит понапрасну в себе обиду копить, зло таить. Мало ли как оно было-то! Всего ведь она и не знает. Вот встретит жениха, тут-то и выяснит, что за дела такие ему помешали, да и выскажет заодно… разом все!
Вот и встретились. И оказалось вдруг, что слов-то и не находится. И что сказать ему теперь – непонятно совсем… надо было, пожалуй, заранее речь заготовить. Да вот как-то не до того все было – то подвиги, то яблоки, то козу доить надо…
– Я спешил к тебе изо всех сил, – кротко сообщил королевич. – В этом вашем царстве совершенно ужасные дороги. И указатели. А уж люди… верно отец говорит – твердая рука Тридевятому царству надобна!
– Это у тебя, чтоль, рука твердая? – как-то очень уж нелюбезно усмехнулся Акмаль.
Богатыри стояли вокруг, сложив на груди руки. И Алька вдруг осознала, что в точности скопировала их позу. Даже одну ногу чуть вперед точно так же выставила.
– У отца моего, короля Демара, – Елисей хлопнул ресницами. Ресницы его всегда Альку восхищали – длинные, пушистые, чисто девичьи. – Все знают, что в Тридесятом королевстве порядок и благочиние…
Анжей, стоявший за спиной королевича, на этих словах отчего-то вдруг дернулся – и Акмаль придержал его, положив руку на плечо побратиму и едва заметно головой качнув.
– Подожди… – Алька недоуменно мотнула головой. – При чем тут твой отец?..
– Ты погоди-ка, ученица, с вопросами, – вмешался наконец Михайла. – Нам для начала надобно выяснить, с какой целью этот вот юноша в Тридевятом царстве находится. А там уж, ежели пожелаешь, мы тебя с ним и оставим… для личных бесед.
– Что значит – с какой цалью?! – Елисей возмущенно вскинулся. – А то вы не знаете! Сами меня еще в свою берлогу лесную притащили, а потом вышвырнули, как кутенка какого… ой!
Акмаль, не удержавшись, ткнул в спинку стула, на котором восседал пленный королевич.
– Невесту я свою искал! А потом, значит, как нашел, отец велел мне домой возвращаться!
– Да ты ж за этот срок пять раз успел бы вернуться! – изумился Светик.
– Две седмицы назад, – ровно произнес Михайла, – указ вышел от государыни Наины Гавриловны, что всем гражданам Тридесятого королевства надлежит покинуть пределы Тридевятого царства в трехдневный срок. Али не слыхал?
– Не слыхал, – ничуть не смутился Елисей. – А кабы и слыхал, так я к тому времени все одно давно домой возвращался.
Светик, стоя рядом, загибал пальцы, шепотом считая седмицы – от поцелуя того неудачного, стало быть. Загнув седьмой палец, ученик отряда вытаращил глаза и изумленно уставился на королевича. Хорошим ходом, да на добром коне, за этот срок можно было объехать едва не все Тридевятое царство кругом.
– Это ж какими ты путями ехал-то? – не выдержал он.
– А какие есть у вас, такими и ехал!
Савелий невозмутимо перевел взгляд на Михайлу.
– Так и запишем: причина пребывания – личная дурость несусветная, – записывать он, впрочем, ничего не спешил. Да и не на чем было. – Страже сдать до установления личности? – спрашивал он с таким видом, будто самого обсуждаемого пленника и не было рядом. Михайла покачал головой.
– Личность мы уж, считай, установили. А удерживать силой наследника чужой страны… ни к чему королю Демару лишний повод давать. – К чему – повод, он договаривать не стал. И без того все поняли. Или почти все. – Пусть царевна с женихом помилуется, коль уж встретились. Анжей – останешься.
Глава отряда сделал знак глазами, и богатыри потянулись к выходу. Один Анжей за спиной королевича не тронулся с места.
– А он мне тут зачем?! – вскинулась Алька.
– Не серчай, царевна, – Савелий, проходя мимо, ободряюще тронул ее за плечо. – А мы за твою безопасность головой отвечаем. Никак неможно тебя наедине оставить с королевичем. Как ни крути, а он – из страны, что союзного договора с нами не подписывала.
Алька моргнула. Союзный договор… об этом проклятущем договоре Наина говорила ей так часто, что царевна давно привыкла пропускать эти речи мимо ушей. Всегда, стоило наследнице престола заговорить о своих планах и женихе, сестрица названая злилась и издевательским тоном начинала рассказывать о каких-то там тонкостях внешней политики. И вот об этом самом договоре. Алька на это тоже злилась в ответ: ясно же, что вот опять Наинка разговор уводит в сторону, оттого что не нравится ей чем-то Елисей!
Ну и при чем тут ее, царевнина, безопасность?
И вообще – нельзя было хоть кого другого присматривать оставить?!
*
Едва остальные вышли, Алька, сдвинув брови, уставилась на Анжея. Что, мол, так охота послушать, о чем жених с невестой промеж собой шепчутся?
Усмехнувшись, богатырь отошел к окну и с самым безразличным видом уставился в него. Правда, что он мог там сквозь то окно углядеть, царевна так и не поняла. Окошко здесь было не слюдяное, как в царском тереме или в доме богатырей, а самое простое, из бычьего пузыря. Свет кое-как пропускает – и то дело. Распахнуть бы его, воздуха свежего в избу напустить – да с ним и мухи поналетят тучами, чай лес недалече, да и речка рядом, насекомых тьма. Да вон, одна и ползет по раме. На нее-то только и оставалось смотреть невольному то ли свидетелю, то ли надзирателю.
Кинув еще один недовольный взгляд на Анжея, Алька решительно подошла к лавке – ближайшей от Елисея. Тот, в свою очередь, оценив расстояние, тоже решил, что нечего тут всяким богатырям наушничать. Вздохнув чуть укоризненно, он приподнял свой… стул и, согнувшись в три погибели, попытался сделать осторожный мелкий шажок. Тут же стало ясно, что следующий шаг запросто может обернуться падением носом в пол. Пришлось срочно приземлять стул на пол.
Однако попыток приблизиться к нареченной Елисей не оставил. Королевичем он был, несмотря ни на что, упорным. А потому с обреченным и скорбным видом подсунул обе ладони под сиденье, слегка перекосился, приподнимая половину собственного зада вместе со стулом – и “переступил” обеими его правыми ножками чуть вперед. Перекосился в другую сторону – и волевым усилием приподнял левые ножки стула.
На первый стук деревянных ножек об пол Анжей еще обернулся и даже вскинул брови. Однако тут же его лицо сделалось непроницаемее прежнего, а затем богатырь и вовсе снова отвернулся к окну, изучая муху так, будто ничего увлекательней в жизни не видал. В том, что душе он хохочет гиеной, Алька даже не сомневалась.
Сама царевна за передвижениями суженого наблюдала с искренним интересом, чуть наклонив голову. Ну занятно же! Вон как извивается да переваливается. И нечего с такой укоризной на нее вскидываться! Не ей же, слабой девушке, тяжелую лавку к нему подтаскивать, в самом-то деле.
Подобравшись наконец почти вплотную к царевне, Елисей еще и наклонился к ней, чуть приподняв задние ножки стула и балансируя на собственных ногах.
– Алевтина! – громким шепотом воскликнул он. – Любовь моя! Давай сбежим вместе!
Алька недоуменно мотнула головой.
– Куда?!
– Со мной!
– Но зачем?
– Так жениться!
Царевна моргнула. Ощущение было такое, будто один из них двоих безумен… и хотелось верить, что все-таки не она.
– Куда бежать-то?
– Ну так… в Тридесятое! Граница рядом, я уже все узнал.
Алька посмотрела на бывшего жениха с каким-то даже сочувствием… она в самом деле подумала “бывшего”?
– Елисеюшко, там заслон из стражи.
– Ничего! – юноша попытался выпрямиться, и стул опасно покачнулся. Альке даже на миг показалось, что сейчас королевич прямо у ног ее и рухнет. Впрочем, в последний миг ему удалось чуть качнуться назад. – Не бойся ничего, я с тобой!
– А-а-а, – задумчиво протянула царевна, окидывая Елисея оценивающим взглядом. И в самом деле, чего уж бояться, когда рядом такой защитник?
Но главное-то – ей, наследной царевне Тридевятого, с чего бы вообще своей же стражи бояться?
– Елисеюшко, – ласково начала она. – А зачем нам вообще бежать-то? Я ведь тут царевна и наследница, помнишь? Помнишь, мы с тобой мечтали все, что вот поженимся, станем с тобой царем да царицею. Будем править мудро да справедливо… как же мы править-то будем, коли сбежим?
– Так ведь главное дело-то – пожениться! – все таким же громким шепотом горячо возразил королевич. – А там мы твое царство и отвоюем. Отец мой и войско давно собрал.
Алька открыла было рот – и тут же закрыла. Новость оглушила.
– Что значит – войско? – севшим вдруг голосом переспросила она. – Как это – отвоюем?.. Это что же… твой отец на мое царство нападать собрался?! Моих людей убивать?!
– Так ведь ради нашей любви все, Алевтина моя несравненная! – пылко возразил Елисей. – Он давно мне сказал, если, мол, та девка безродная кочевря… то есть коли сестрица твоя – злодейка запретит, так мы и завоюем Тридевятое. И мы с тобой поженимся, как мечтали. И присоединим Тридевятое к Тридесятому законно…
– Погоди! – Алька, схватившись за голову, сжала виски запястьями, потом вскочила, чуть оттолкнув и едва не опрокинув стул с королевичем, – что значит – присоединим?! Мы же говорили с тобой об объединении…
– Ну да, – королевич недоуменно хлопнул ресницами и завертел головой, пытаясь уследить глазами за бегающей из угла в угол невестой. – Вот завоюем, присоединим, вот и объединение.
– Ага… – совсем тихо пробормотала Алька. – Вон оно как, значит… а править-то как ты собирался? Двумя царствами-то разом?
Вспомнилось вдруг отчего-то, как сама однажды при сестрице Наине размечталась вслух – мол, вот стану царицей, будут в моем царстве все счастливо да богато жить… Сестрица тогда усмехнулась эдак издевательски, да и спросила: “Да? И что же ты для этого сделаешь?”. Юная царевна аж надулась от важности. “Ну, для начала отменю все налоги…” – сообщила она то, что казалось совсем очевидным. Не раз ведь слыхала от челяди, что простому люду налоги платить не так-то легко бывает. “Вот как? А больницы и школы для бедных, стало быть, закроешь по всему царству? – поинтересовалась тогда Наина. – Больницы из казны финансируются. Казна налогами пополняется…”. Крепко тогда призадумалась Алевтина. А потом неуверенно выдала: “Ну… тогда повышу налоги…”
Альке тогда едва пятнадцать исполнилось. А только отчего-то вдруг показалось сейчас, что и после того она не больно-то повзрослела… пока не сбежала да в дом богатырей не попала. Не пожила сама, как простой люд живет. Не посмотрела настоящим бедам в глаза.
А Елисей… подумалось отчего-то, будто и он сейчас – как она тогда, пятнадцатилетняя. Так ведь он-то, небось, и постарше нее будет! Да и в академии учился, хоть Тридесятое и в договор международный не входит. Нарочно учился, чтобы званию жениха Алькиного соответствовать! Когда-то это казалось ей едва ли не великой жертвой с его стороны.
Королевич неопределенно пожал плечами.
– Ты, любовь моя, не волнуйся на этот счет. Никто тебя не станет заставлять всей этой скукой заниматься. И меня тоже! Я знаешь сколько в академии от этого страдал! Но отец все на себя возьмет. А мы с тобой будем жить счастливо. Приемы устраивать, маскарады, охоты. Наше дело – пожениться только. Сестрицу твою низкородную казним, чтоб неповадно было…
– Что-о-о?! – Алька резко развернулась на каблуках и уставилась на королевича.
Елисей что-то лопотал в ответ, но у царевны будто пелена перед глазами опустилась, а в ушах загудело.
А может, наоборот – слетела вдруг пелена?
Как же это раньше она – никогда не задавала верных вопросов? Ведь говорил ей Елисей всегда почти то же самое, да только слышала она будто что-то другое. А еще все хотелось по-своему, сестрице назло сделать. А выходит-то… и не по-своему вовсе? По чужой указке?
А еще подумалось вдруг: да и сама-то она – многим ли Елисея лучше? Для чего она мечтала стать царицею поскорее? Да чтобы… чтобы свободной стать. Чтобы никто указывать ей не мог больше. Чтоб делать, что пожелает. Самой за себя решать. А о том, что и за других решать придется – как-то не думалось.
Елисей вот, выходит, все это время звал ее замуж – напротив, чтоб навсегда свободы лишить, сделать из нее куклу на троне, чтоб управлял ею король Демар из Тридесятого.
Хотя, кажется, сам Елисей тоже свободы для себя хочет. Только понимает ее как-то иначе. Он хочет быть… свободным от ответственности. Не решать ничего. А ей, Алевтине – нужна ли такая свобода?
– Елисей, – тихо произнесла Алька, прервав излияния бывшего – теперь-то уж точно! – жениха. – Елисей, а за что ты меня полюбил?
Вдруг почему-то показалось очень важным это выяснить.
– Ну как же… отец велел – вот, мол, женишься на царевне… я и полюбил сразу!
– Ясно, – царевна вздохнула и продолжила тихо, будто про себя, – а вот за что же я-то тебя полюбила?..
Окинув королевича задумчивым взглядом, Алька решительно подошла, плюхнулась на ту же лавку, где и прежде сидела, сама наклонилась вперед, схватила Елисея за ворот и притянула к себе.
– Ну-ка поцелуй меня!
Может, цари в ее голове чуть меньший беспорядок в этот миг, царевна бы ни за что не стала такого требовать. А только в то мгновение невероятно важным казалось до конца в самой себе разобраться. А для этого – кое-что точно выяснить.
Застигнутый врасплох королевич в первое мгновение едва не оттолкнул от себя царевну. Тем более что стул под ним от ее решительности снова покачнулся. Однако миг спустя королевич все же взял себя в руки – и с готовностью припал губами к устам возлюбленной.
Глаз Алька закрывать не стала. А потому видела, как закатил глаза и опустил веки королевич. И какое глупое лицо у него при этом сделалось. Интересно, это у всех такие лица во время поцелуев? И у нее? Как хорошо, что тогда, в лесу, темно было…
А еще оказалось, что рот у королевича какой-то слюнявый. И губами он шлепает и причмокивает зачем-то. Чисто лягушка. Фу, гадость!
Алька попыталась оттолкнуть Елисея. Однако тот в этот же миг, забыв о том, что связан, попытался протянуть к ней руки, чуть качнулся вперед – и все-таки рухнул.
Первым делом королевич с гулким звоном стукнулся лбом о лоб царевны, да еще, с клацаньем, – зубами о зубы. Однако ножки стула под Елисеем уже поехали назад – так что остановить его было уже невозможно. Алька попыталась отшатнуться на лавке – и голова Елисея упала ей на грудь, а сам королевич оказался практически у нее на коленях. Стулом кверху.
– Хм… нет, ну если бы ясновельможная панна предупредила, что разговор будет настолько личным…
Алька заполошно вскинулась – о безмолвном свидетеле своего позора она, признаться, позабыла совершенно. Впрочем, теперь-то уже вовсе не безмолвном. И смотрит он не на муху ни на какую, а вовсе даже на занятную фигуру, что ученица с пленником образовали. Интересно, как давно смотрит? И ведь дальше, небось, молчать не станет!
Царевна изо всех сил толкнула королевича – и опрокинула-таки стул в обратную сторону.
– А-а-а-а-левтина! – провопил в полете королевич, прежде чем приземлиться на сей раз ногами кверху. И своими, и деревянными.
Впрочем, Альке уже не было до этого никакого дела. То есть неловко, конечно, получилось… ну, ничего. Вроде не повредился… наверное…
– Скажешь кому хоть слово… – прошипела она, неотрывно глядя на богатыря.
И тот широко, многообещающе ухмыльнулся.