Глава 21
Вторник, 20 сентября. День
Вьетнам, ПМТО Камрань
Спускаться по бугристой, извилистой трассе, которую бульдозер прогреб до самого «горного озера», было неудобно – рыхлая пашня в наклоне. Горушки на полуострове так себе, скорее, огромные заросшие холмы, да и озерцо не впечатляло – далеко не родник, но больше воду качать неоткуда.
Спотыкаясь, Иван Гирин обошел трубу, тронутую ржавчиной, и выбрался на шоссе.
«Ну, наконец-то!»
Базу в Камрани еще французы строить начали, когда Индокитай числился их колонией, еще в тридцатых годах. Прогнали лягушатников – явились пожиратели гамбургеров, соорудили приличный аэродром – две бетонные ВПП для любых типов. Вот только пользовались им недолго, зато драпали браво – кто за море, в Субик-Бэй, а кто и вовсе за океан, на ридную Американщину…
Гирин с потаенной гордостью оглядел владения ТОФ – просторную и глубокую бухту Бинь Ба заботливо обнимал полуостров Камрань. Тут, как в Дахле – любому кораблю место найдется. Вон, как удобно устроился ТАВКР «Минск»!
Спасибо штатовцам, и три бетонированных пирса отгрохали – хоть авианосцы швартуй, и дороги асфальтировали, и стальной двухколейный мост перекинули – во-он там, южнее паромной переправы. Живи и радуйся! И служи Советскому Союзу.
Жили, правда, в палатках и КУНГах. Жара страшная, ночью духота, кондиционеры только снятся, если вообще заснешь… По вечерам вместо отдыха – марш всей толпой территорию подразделения расчищать! А в первых рядах – саперы боевой десантной группы. Взрывчатых сюрпризов на полуострове, как картошки в колхозном поле. А еще змей, москитов, комаров…
Пить хочется постоянно, а вода до того хлоркой смердит, что тебя просто наизнанку выворачивает… И еще бы вьетнамских вояк выгнать к такой-то матери – привыкли, мелочь желтопузая, ночные стрельбы затевать!
И все равно, Камрань – лучшая бухта в мире. Конечно, устав, пропотев, Гирин клял и ее, и контр-адмирала 17-й ОпЭск, однако потихоньку-полегоньку «объект РС-3»[17] подрастал, жил-поживал, да добра наживал.
Всё завозилось судами – стройматериалы, щитовые модули, насосы, дизель-генераторы, полевые сборно-разборные трубопроводы, цистерны для воды…
Людей тоже по морю везли - из Владивостока. Вчера только инженерный батальон сошел на берег, да спецы «Загрантехстроя». Строителям тут делов – на годы…
Иван опасливо миновал кокосовую пальму, чьи перистые листья шуршали над головой, венчая изгибистый кольчатый ствол. Спасибо, конечно, за тенек, но тут впору каску надевать, а не бескозырку – шваркнет еще орехом… На фиг, на фиг…
Дорогу старшине второй статьи преградили воздушные корни молодого баньяна, а, может, и стволики. Поплутав, Гирин выбрался к широкому ливнеотводу, выложенному бетонными плитами. Сбежал по уклону на сухое «русло», слегка заметенное песочком, вскарабкался на другую сторону.
Наверное, тоже янки строили. Тут в сезон дождей не каплет и даже не льется – хляби небесные разверзаются. Если воду не заставить течь, куда положено, она все снесет, а сверху еще и красной глиной замоет…
Отирая лицо рукавом матросской робы, Гирин с интересом повертелся у еще одного «экспоната» - сбитого вертолета «Чинук», похожего на обтекаемый вагон, мятый и ломаный. Обрубки лопастей жалко упирались в песок.
«Долетался…»
Иван приблизился к берегу, и заулыбался открывшемуся виду – за рядком кокосовых пальм синела и переливалась бухта, а прозрачную воду вспахивала подлодка «Сёмга».
Гирин повидал атомарин – и в промозглой северной Атлантике, и в перегретом Красном море, на фоне выжженных солнцем гор, но чтобы так экзотично… Картинка!
- Ванька-а!
От военгородка летчиков катился ГАЗ-66, прозванный «шишигой». В кузове, держась за дуги от снятого тента, стояли матросы с «Ташкента» - издали казалось, что они сдаются на милость победителя.
- Залазь! – крикнул Гоша с БЧ-7.
- Да я сам… - попробовал отвертеться Иван, но из кабины выглянул Фролов.
- Все на борт, старшина, - строго сказал он.
Ну, раз все… Гирин мигом забрался в кузов, и «шишига» взвыла, трогаясь с места.
- Чего случилось-то? – завертел Иван головой, цепляясь за дугу.
- Учения! – посвятил его Гоша. – Будем «чин» пугать!
- Кого-о? Каких, на фиг, чин?
- Так местные китайцев зовут, - спокойно объяснил Витёк. – Пацанята, как завидели нашего Ахмета, стали в него камнями кидаться. Кидаются и орут: «Чина! Чина!»
- А что, - хохотнул Гирин, - похож!
Тряский грузовичок вывернул к гавани, и понесся к плавпричалу, где почивал «Ташкент».
Над головами, распуская низкий гул, проплыл серебристый «Ту-95». Порывисто отогнув крылья, сверкая туманящимися кругами винтов, «стратег» заложил вираж.
«На посадку пошел», - мелькнуло у старшины второй статьи.
Правда, говорят, только одна взлетка на три с половиной километра вытянулась, а другая то ли недоделана, то ли янки сами ее разворотили.
«Ну, и ладно… Подумаешь… - Гирин проводил взглядом самолет, идущий на снижение. – Что мы, бетона не найдем?»
Четверг, 22 сентября. Утро
Тонкинский залив, борт БПК «Ташкент»
Семнадцатая оперативная эскадра Тихоокеанского флота вышла в поход не полным составом, но все равно, выглядела внушительно.
Вертолетоносец «Москва» и авианесущий «Минск» следовали в середине ордера. Их прикрывали две колонны крейсеров, эсминцев и БПК. Морпехи шли на двух больших десантных кораблях - «Иван Рогов» и «Николай Вилков». В их задачу входила высадка на остров Вандон, занятый условным противником.
Довольный, Гирин выбрался на палубу. Спору нет, учения – это всегда беготня и напряг, но вот вернутся они из похода обратно в Камрань, и снова переквалифицируются в стройбатовцев.
Нет уж, лучше в море!
Иван оглядел просторы. 17-я ОпЭск растянулась и вширь, и вдлинь. «Ташкент» резал волны в кильватере БПК «Николаев», а за кормой синел «Василий Чапаев». С левого борта просматривался ракетный крейсер «Владивосток».
Китайцы явно знали, по чью душу явились русские. Когда эскадра проходила восточнее острова Хайнань, на синем горизонте зачернели две зарубки – корабли Южного флота КНР. Пилоты «Ка-25» опознали фрегат «Бейхай» и эсминец «Кайфэнь».
«Чины» вели себя нагловато – выйдя из тервод, перли прямо на эскадру. Видать, получили приказ проверить реакцию.
Первым намекнул крейсер «Варяг» - пусковая установка «Волна» угрожающе развернулась в сторону «проверяющих». До тех не дошло. Тогда с палубы ТАВКР поднялось звено «Яков» - штурмовики не стали пугать китайских моряков, пролетая над палубой. Закладывая вираж, пронеслись поперек курса.
«Бейхай» мигом сбросил ход, за ним и «Кайфэнь». Вняли.
А эскадра сплотилась. Не из-за опасной близости Южного флота – советские корабли подходили к бухте Халонг, красивейшей, но мелковатой. Вдобавок ее изумрудные воды были истыканы сотнями, тысячами скалистых островков.
Выглядели эти россыпи суши просто сказочно – каменные постаменты для пышной зелени – однако маневрировать среди островной толчеи…
На капитанских мостиках дулись от важности вьетнамские лоцманы, взятые в Хайфоне. Они лопотали, мешая родную речь с русской, и частенько командовали рулевым не словами, а жестами.
- Созерцаешь? – ухмыльнулся «Фрол», неслышно подходя сзади.
- Так точно! – обронил Гирин привычную уставную фразу, удивляясь благодушию каплея. Или прав Витёк, по секрету сообщив: Фролову скоро менять четыре маленьких звездочки на одну, но побольше[18]!
- Ну, зри, зри… - будущий каптри убрел, а старшина второй статьи остался.
Начинались боевые стрельбы…
* * *
Из учений нарочно не делали секрета – пускай местные хуацяо, половина которых шпионят, успеют все, как следует, рассмотреть и передать в «Чжунъюн Дяочабу»[19].
По выделенным секторам на острове Вандон выпустили ракеты, поразившие «укрепления противника». Били старыми П-35, но не пожалели и парочки «Базальтов».
Потом в бой вступила палубная авиация. «Тридцать восьмые» накрыли НУРСами «скопления живой силы», а затем с противолодочного крейсера «Москва» поднялись «Ка-25Ф» на непривычных лыжных шасси. Вертолеты покружили над побережьем, выкашивая заросли из двуствольных пушек, и к урезу воды вышел новейший БДК «Иван Рогов».
Разошлись носовые ворота, и по выдвижной сходне скатились два или три взвода легких танков ПТ-76. Перегоняя слабый прибой, плавучая бронетехника выбралась на сушу.
Откинулся кормовой лацпорт, выпуская бэтээры и БМП. Постреливая на плаву, «бээмпэшки» резво выгребали на берег, с ходу занимая плацдарм.
«Хана чинам!» - с удовольствием подумал Гирин, и глянул на массивный «Роллекс» - махнулся с вьетнамцем. Видать, с пленного американца снято…
Однако, хватит созерцать, - нахмурился старшина, - пора на вахту!
Лязгнув дверцей, Иван ссыпался по гулкому трапу на пост.
Суббота, 24 сентября. День
Москва, Ленинские горы
- …Мы поставили эксперимент, чтобы проверить неравенства Белла и доказать: между двумя фотонами существует влияние безо всяких локальных сигналов. Нам удалось создать источник фотонов на атомах кальция – чрезвычайно маленький, всего несколько десятков микрон, зато излучающий частицы запутанными парами. Нам оставалось просто улавливать свет посредством не слишком больших линз, а затем направлять пучки поляризиционно-скоррелированных фотонов на шесть метров в обе стороны – к детекторам…
Седовласый профессор поднял руку, как на уроке:
- То есть, вы использовали фотоны, запутанные по поляризации? А поляризиционные фильтры переключались за более короткое время, чем требовалось световому сигналу для перемещения между точками измерения?
- Совершенно верно! – бегло кивнул я. - Настройка поляризации менялась через каждую десятимиллиардную долю секунды. Двигающемуся со скоростью света сигналу на то, чтобы преодолеть расстояние между детекторами, потребовалось бы сорок наносекунд. А вот разрешение наших приборов составляло порядка одной наносекунды. Поэтому и не возникало сомнений, что измеряемые нами события были разделены в релятивистском смысле.
Мой голос гулко разносился по аудитории, и мне было не по себе. Впервые в жизни я занимал место препода – стоял у доски в фокусе внимания… Хм. Если бы студентов! Академики, доценты, профессора внимательно слушали мой доклад, а бесконечно довольный Иваненко, занявший место на первой парте, значительно укладывал стопку журналов – последний выпуск «Physical Review» с моей статейкой.
- Понятно, что сами лучи не поляризованы, имея равную вероятность проявления – каждый фотон представлял собой когерентную суперпозицию поляризаций «вдоль» и «поперек» каждого направления. Ну, если не углубляться в специфику… М-м… Предположим, что мой научный руководитель, вместе с товарищем деканом, - при этих словах Фурсов ухмыльнулся, - заняли места по разные стороны от источника и надели поляризующие очки с вертикальной осью поляризации – как их обычно носят. То есть, каждый из наблюдателей может видеть один из скоррелированных фотонов. Но стоит товарищу Иваненко наклонить голову так, что ось поляризации его очков станет горизонтальной, то своим действием он как бы заставит фотон принять горизонтальную поляризацию. А вот товарищ Фурсов, не склонивший головы, больше не увидит второй фотон пары, поскольку тот тоже принял горизонталь. Нелокальный коллапс!
Я театрально развел руки, и отложил мелок, который зачем-то держал в пальцах. Аудитория наполнилась сдержанным шумом, и научрук громко объявил, не тая торжества:
- Эксперимент товарища Гарина повторен в ленинградском Физтехе, а также за рубежом – в Беркли!
- Очень хорошо, что в Беркли, - сухо сказал незнакомый мне доцент с «переходной» прической: еще не длинными волосами а ля хиппи, но почти достающими до плеч. – Скажите… э-э… Михаил… Получается, что вы как бы отказываетесь от «локального реализма» Эйнштейна в пользу «жуткого дальнодействия»?
- Это не наш отказ, а природы, - кротко ответил я, краем глаза замечая ухмылки. – Нам лишь удалось выяснить, что нелокальность реальна. А вот понять смысл запутанности частиц и их мгновенной связи… Это, на мой взгляд, задача даже не завтрашнего, а послезавтрашнего дня.
Фурсов привстал, упираясь руками в парту.
- Товарищи! – вытолкнул он, мешая серьезность с немножко смешной торжественностью. – Когда Михаил, в ту пору еще школьник, продемонстрировал нам высокотемпературный сверхпроводник, я… м-м… Ну, не знаю даже как сказать… Опростился, что ли? Честное слово, как мальчишка, начитавшийся фантастики, ощутил себя в будущем! Мы еще и сами толком не представляем, какие возможности кроются за скромной аббревиатурой ВТСП. И вот вам, пожалуйста! Стоило Михаилу закопаться, как следует, в тайны купратов - и он вышел на устои квантовой механики… Одно весьма и весьма незаурядное открытие привело к другому, не менее заметному. И снова такое чувство, что стоишь у истоков новых знаний, новых умений!
Я кривовато усмехнулся, испытывая знакомую раздвоенность. Было неприятно выслушивать дифирамбы, понимая, что все мои «великие открытия» списаны у будущих – настоящих - первопроходцев в науке. И в то же время душа впитывала похвалу, как поролоновая мочалка – воду. Совесть укоризненно качала головой, а эго лениво от нее отмахивалось, греясь в лучах славы…
- Миша! – окликнул меня Колмогоров. Академик, свесив светлый чуб, мостился с краю в первом ряду. – Ценю вашу скромность – вы постоянно повторяете: «мы», «наши», хотя эксперимент – ваш, и ставили его тоже вы. Ну, да ладно… Миша… А что дальше?
- Емкий вопрос! – хмыкнул я. – Вы знаете, я все-таки больше технарь, чем теоретик, и с купратами возился лишь по одной причине… Ну, сами подумайте – какой же из меня первооткрыватель, если сам не знаю толком, что наоткрывал! Поэтому сейчас мы работаем над ВТСП-кабелем на 100-200 мегавольт-ампер…
Стоило мне озвучить местоимение «мы», как улыбки на лицах слушателей включились, как лампочки в сумерках.
- …Конструкция, в принципе, проста. В сердечнике находится трубка криостата с жидким азотом и сверхпроводящей жилой. Для экранирования магнитного поля, жила окружена коаксиальным слоем, также навитым из ВТСП-лент. Между экраном и токоведущей частью прячется диэлектрик, а сам экранирующий слой тоже омывается жидким азотом. Естественно, что для сверхпроводящей ЛЭП потребуются система криогенного обеспечения и постоянный мониторинг, плюс соединительные, концевые и токовводные муфты. Пока что мы размахнулись на ВТСП-кабель тридцати метров длиной, в планах – пятьдесят и сто метров…
Колмогоров покачал головой, и ухмыльнулся.
- Миша, вы тут наговорили всего и столько… на пару докторских хватит!
Профессура грохнула, смачным хохотом разгоняя наэлектризованные облака недоверия и ревнивой враждебности. Научрук, победно сложив руки на груди, сиял, как новенькая Нобелевская медаль.
Пятница, 30 сентября. Вечер
Зеленоград, площадь Юности
Холодный ветер поддувал весь день, с самого утра, промозглого и хмурого. Резкие порывы, будто в раздражении, взметывали сухие листья, швыряясь в лицо лоскутьями древесных одежд. Порой начинало моросить, покалывая кожу знобкими иголочками. Природа будто гадала, стоит ли ей лить дождь, или погодить. Так ничего и не решив, вышние силы угомонились к вечеру.
На Зелик опустилась чарующая тишина. Прохладный воздух не двигался, настаиваясь на хвое и прелой листве, а прохожие будто стеснялись гулять. Редко кто скользил по тротуару, шмыгая в магазин или покидая полупустой автобус. Даже машины попрятались по гаражам, пережидая непогожий денёк.
Я похлопал по перилам балкона, соображая, не пора ли их красить. А то и вовсе застеклить, отвоевав лишние метры.
Было немного непривычно глядеть с высоты не в темный лес, а на центр города, но так куда интереснее. Да и уличный шум не слишком досаждал, словно обтекая заносчиво вознесшуюся «профессорскую башню».
Мои губы вытянулись, насвистывая «Подмосковные вечера». И мотив, и слова ложились на тутошние сумерки ладно и без зазоров.
Главное же не в безмолвии. Основа покоя – умиротворенность бытия. Когда жизнь, будто гладь пруда в тихую погоду – жидкое зеркало безмятежно отражает небеса. И никакой залетный ветерок не колеблет воды, не морщит рябью, не нагоняет тень.
Вот и меня покинули тревоги. Не потому, что я их прогнал, не допуская скверну плохих новостей или устоявшихся беспокойств. Просто одни проблемы благополучно разрешились, растаяли, как кусочки рафинада в горячем чае, а иные пока не туманят ясные горизонты. Может, там, в смутной дали, и собираются тучи, но мне их не видать пока. А стоит ли пугаться грозы, если в глазах не отражаются зарницы?
Сегодня у меня днюха – двадцать лет пожил мой юный организм. А то, что засевшая в нем личность справляет иной юбилей, с унылой прописью «65», совершенно неважно. Я всегда бунтовал против возраста. Отказывался верить, что мне натикал полтинник, даже сороковник душа не принимала.
- Всё хорошо… - пробормотал я, не утешая себя, а как бы отмечая сбывшееся.
Тихонечко скрипнула балконная дверь, пропуская Риту.
- Дышишь? – ласковые руки обняли меня со спины.
- Дышу, пока надеюсь.
- Какая глубокая мысль, если подумать…
- А мне больше нравится райкинское: «Глыбокая».
Хихикнув, девушка потерлась щекой о мое плечо, и невнятно сказала:
- Пошли, мама с Настей уже всё выставили, стол гнется! Сейчас девчонки ка-ак нагрянут…
- Шуму буде-ет… - я обернулся, и стиснул Риту так, что она запищала. – Пошли!
Перешагнув порог, я запер дверь, и краем глаза уловил первую звезду. Сверкающая точка мерцала, словно затухая – голубая искорка вселенского костра – но не гасла.