Глава 20
Четверг, 8 сентября. Утро
Эфиопия, Дыре-Дауа
«Здравствуй, Женя! Спасибо за письмо! А я вот сижу и не знаю, что писать в ответ. У нас же ничего не происходит! Ну, отдохнули мы у мамы. «Баба Надя» нанянчилась вволю, а я хоть выспалась. Представляешь, всю ночь спать, и не вскакивать к этой противной Юльке! А она орет, как твои сержанты! То грудь ей дай, то пеленки, видите ли, мокрые… Тут как раз памперсы выбросили в универмаге – это такие, как бы трусики на один раз, с такими впитывающими прокладками. Юлька в них всю ночь спит, а утром мы памперсы снимаем, а они уже не легкие – напитались! Мама, правда, за пеленки стоит – всю комнату завешала! Постоянно стирает их, сушит, гладит, складывает, меняет… Круговорот пеленок в природе!»
Зенков отвел руку с исписанным тетрадочным листком, и расплылся в счастливой улыбке. Ничего у них не происходит!
«Глупенькая!» - с нежностью подумал он. Это же такое счастье, когда все по-прежнему, спокойно и хорошо, и завтрашний день ничем не грозит!
Не выдержав, Жека снова, по второму разу вчитался в строчки, выведенные красивым почерком женушки:
«А еще я в школу нашу ходила. «Полосатыча» видела, и Цилю Наумовну – как раз перемена была. Звонок прозвенел, и словно извержение началось! Дети, как оглашенные, выбегают, носятся, вопят, портфелями друг дружку лупят – разряжают накопленную за урок энергию. Ужас! Неужели мы такими же были?
А потом Пашу Почтаря встретила. Он в Одессе учится, на врача. Все так же сутулится, и все такой же громкий!
Мы и на Остров ездили – Юля визжала в полном восторге от ящерок, все пыталась их поймать, а они такие юркие! У мамы уже отпуск кончился, и мы в выходные - на дачу. Картошку собрали, пять трехлитровых банок помидоров закатали – две я с собой в Москву притащила. Больше в сумку не влезло.
А тут и Светка вернулась. Она в Штатах была! Представляешь?! В Нью-Йорке самом! У них там студенческий обмен, Светланка в медшколу Гарвардского университета на практику ездила. Везет же! Ты в Африке, она в Америке… Одна я невыездная какая-то. А в сентябре Светка замуж выходит! Юрка ей предложение сделал - прямо в Шереметьево. И у Наташки тоже свадьба будет, в один день со Светкой. Только я Наташкиного не видела еще. Слышала только по телефону. Он американец, по-русски говорит плохо, но старается…»
Мягко улыбаясь, Жека бережно сложил письмо и сунул в нагрудный карман. Вздохнул, и оглянулся, возвращаясь душой на жаркую и пыльную чужбину.
Военно-транспортный «Боинг-707» помаленьку прогревал двигатели, их погромыхивавший посвист разносился над аэродромом. На сером фюзеляже транспортника красовалась намалеванная белая звезда, включенная в голубой круг – опознавательный знак сомалийских ВВС, принятый для всей Восточной Федерации.
Зенков перевел взгляд на бликующее зданьице аэропорта, будто собранное из пустых аквариумов. Над вышкой управления полетами полоскался бледно-синий флаг с четырьмя серебряными звездами. Как бы единство.
Жека усмехнулся: не будь тут твердой «руки Москвы», местные кланы вполне могли бы заново передраться.
Здорово придумали в Адене – там детишек скотоводов-кочевников «учат, отучая». Малолетки со всех интернатов радостно скандируют: «Мы не из клана, мы не из племени, мы – из Йемена!» Глядишь, подрастут, выучат русский, поступят в советские вузы – и забудут навек пещерные обычаи…
Грузной трусцой подбежал «Квадрат».
- Товарищ прапорщик! – прогудел он, четким, заученным движением бросая ладонь к берету. – Груз на месте, ребята готовы.
Жека глянул на транспортник, и кивнул. «707-й» перебросит в Ливию оружие и военспецов. Берберы отважны, злы на арабов, так и рвутся в бой, вот только в тактике и стратегии – ни бум-бум…
- Ждем, мон шер, ждем… - сощурившись, Зенков осмотрел горизонты. – Куда-то «Маша» подевался…
Неожиданно, перебивая рокочущий свист «Боинга», загрохотали двигуны «мигарей». Разбежавшись по бетонке, серебристые истребители взлетели, собираясь в звено, и заложили плавный вираж – за горы, на запад.
- Куда это они? – озадачился «Квадрат», и поскреб щетинистый затылок, надвигая голубой берет на лоб.
- Летять утки, летя-ять у-утки… - забубнил Женька, твердея лицом.
Так-так-так… Неужто Юг Судана затрясло? А что, вполне возможно. Арабы-мусульмане на севере веками угнетали южных негров-христиан, держали их за утнтерменшей, а нынешний суданский «вождь» Нимейри и вовсе объявил себя «правителем правоверных». И пошли веселенькие дела – резня, погромы, беженцы…
А рядом христианская Эфиопия. Как единоверцам не помочь? Вряд ли Аддис-Абеба решилась бы в одиночку бодаться с Хартумом, но в составе ВФ – ого! Тем более, что в Южном Судане полно нефти… И есть там еще одна, не менее драгоценная жидкость – вода! Верхнее течение Нила. Стоит только перекрыть оба истока – и Белый и Голубой, как на всем севере, и в Судане, и в Египте моментально начнется засуха. Бескормица и голод. Неплохая узда для Нимейри с Садатом!
- Прапор! – послышался отрывистый голос «Маши». – Готовы?
Майор Марьин в полевой «пустынной» форме, с беретом, сунутым под мягкий погон, стремительно шагал, топча бетонные плиты.
- Так точно! – вытянулся Зенков, дабы ублажить армейскую жилку комбата, и осторожно позондировал: - Мы в Джубу? Или в Малакаль?
На загорелом лице майора промелькнула улыбка.
- Обойдешься, товарищ прапорщик! – добродушно проворчал он. – Мы – в Триполи, как в приказе писано. Да ты не переживай! – хохотнул майор. – Найдется, кому южанам помочь! Там даже израильский спецназ задействовали, только это бо-ольшой секрет. Всё, грузимся!
Резко развернувшись, Марьин энергично зашагал к «Боингу». Жека догнал его, обращаясь на ходу:
- Так это что ж… Получается, что восстание в Джубе не само случилось? Мы его готовили?
- И еще как! – фыркнул майор, забираясь по трапу в гулкое нутро транспортника, заставленное спаренными зенитками и ящиками с боеприпасами.
Вежливо пропустив бомбардировщик «Ил-28», вылетавший на задание, «Боинг» вырулил на взлетку. Прапорщик Зенков выглянул в маленький иллюминатор. Над аэропортом трепетал флаг цвета берета ВДВ.
«Пятая звезда так и просится на полотнище!»
«707-й» наддал форсажу, разогнался и взлетел. Под крылом поплыли выжженные плато, где-нигде тронутые шапками зеленой пены, тутошних колючих лесков. Вода взблескивала редко, но лоскутья полей упорно цеплялись за скудную землю. А прямо по курсу и вовсе Сахара…
Из бравого хохота и говора десантуры выделился хвастливый басок «Квадрата»:
- Запомни, салабон: «Никто, кроме нас!»[16]
И Жека машинально кивнул, соглашаясь.
Суббота, 17 сентября. Ближе к вечеру
Москва, проспект Калинина
Обе свадьбы сыграли в ресторане «Прага» - сняли банкетный зальчик на две молодые семьи. Никаких купеческих загулов в стиле «Однова живем!» Чисто, красиво, стильно. Водочка, коньячок, винишко. Закуска, правда, изысканная – «пражские» повара знали толк в кулинарии. И музыка наигрывала «живая» – можно было выйти к фонтану в центре – там сплетал ноты маленький оркестрик.
Взвивался и опадал вальс.
Я поглядел за столик, где рядком сидели оба жениха, малость ошалевшие от смены вех. Всё, птички вольные, попались! Совет да любовь, окольцованные и зарегистрированные!
С Юраном я полжизни знаком, со второго, кажется, класса, а вот Наташкиного избранника увидал впервые. Высокий, тощий, патлатый – хипповать не запретишь, и бородатый – примета многих айтишников. Правда, свои длинные волосы Дональд часто и старательно мыл, да и за остальной растительностью на лице прилежно ухаживал.
Но больше всего мистера Истли выдавали глаза – широко раскрытые голубые зенки, полные наива и щенячьего восторга.
- Подозреваешь Дона, м-м? – прислонилась ко мне Рита.
- Нет, - мотнул я головой, и значительно поднял палец: - Пока! Посмотрим, посмотрим еще, какую контрабанду вывезла Наташка!
- Ревнуешь? Ну, признайся! – девичий локоток ткнулся мне в ребро.
- Чистосердечно? Ни за что!
- Да ты не бойся! – хихикнула суженая. – Я ж понимаю. Красивая девчонка – и не твоя!
- Не-ет, моя миленькая, этого тебе не уразуметь. Просто в мужчинах зашит древний, еще докембрийский наказ природы – желать всех! Но красавиц - многие тысячи, и затащить каждую в постель, хотя бы по разу, не реально. Вот и страдаем…
Ритины губы почти коснулись моего уха, прошептав:
- Дать кулачок понюхать?
- А я и так знаю, чем он пахнет, - улыбнулся я ласково, хотя и с малой долей заискивания. – Мылом «Земляничным»!
- А вот и нет! «Детским»!
Тут музыканты перелистнули ноты, и полилась мелодия грустная и лиричная, зовущая кружить и кружиться.
- Иди, пригласи Наташу! – затормошила меня Рита.
- Да не хочу я…
- А она – хочет! Иди, кому сказала!
Удрученный женским насилием, я подошел к столику молодоженов, накрытому на четверых. Света порхала в танце, вея белейшими кружевами, а Наташа улыбалась мне – будто знала нечто, ведомое лишь ей одной.
- Дон, вы позволите? – испросил я разрешения, и, услышав благодушное «Yes!», протянул руку миссис Истли. Девушка быстро встала, колыхнув пышными оборками, и положила мне руки на плечи. Я обжал ладонями ее талию, с приятством чуя, как плавно гнется стан, покачиваясь на волнах музыки.
Сияющие синие глаза поймали мой взгляд, как в коллиматорном прицеле.
- Мишечка, ты сердишься на Дона?
- Взяла мою мысль? – я подпустил в голос обволакивающей бархатистости. Не всё ж одним девчонкам смущать слабый сильный пол!
- Нет, что ты! Твои мысли вообще не читаются! – Наташа тихонько засмеялась. – Вспомнила, как Зина жаловалась. «Глухо, говорит, как в танке!»
- Да ну, обычный психоблок… - пожал я плечом. - Блочок. Его любой выставит… - и опустил глаза.
Декольте приоткрывало ложбинку меж приятных округлостей, упругих вприглядку и сладко воздымавшихся. Картинка!
- Дон – хороший и очень добрый, - щебетала Наташа, как будто не замечая, куда направлен мой хищный взгляд. – Он умный, хотя и бестолковый – нахватался всякой ерунды в своей Америке! Но я его воспитаю. Вот, ты только представь себе – Дон, когда только прилетел, всё хотел медведей увидеть. Мишки же у нас по улицам бродят! Так я его, дурачка, в зоопарк сводила. А послезавтра Донни документы подаст, чтобы стать гражданином СССР! Теперь и у меня есть… Как ты однажды Риту назвал?.. А, предохранитель! – она прижалась теснее, и хихикнула: - У тебя глазки перекосились!
- Тянет… - вздохнул я.
Последний аккорд растаял в скрипичном взвиве, и пары снова поделились надвое. Мне осталось проводить Наташу, да приложиться губами к изящной ручке, благодаря за танец, за чудные мгновения нечаянной близости.
Глаз укололся об высверк обручального кольца.
Там же, позже
Ключи мне не потребовались, стальные двери Центроштаба запирались на кодовый замок. Набираешь шифр, и…
Створка отчетливо щелкнула, поддаваясь толчку. Тиская ойкающую Риту, я быстренько скользнул за порог, свободной рукой притопив нужные клавиши на пульте – цветомузыка сигнализации нам ни к чему.
- Мы будто забрались в чужой дом… - прошептала девушка. – Здесь, правда, никого?
- Даже кошки нет! – заверил я ее.
Рассеивая полутьму, легонько взвизгнули дверцы лифта – кабина осветилась и заблистала зеркалами.
- За мной!
Мы вознеслись на нужный этаж. Смешно крадучись, зашагали по темному коридору. Поздним вечером все казалось таинственным, исполненным чуть ли не мистического смысла. Мои шаги и семенящая поступь Риты звучали четко, разнося слабое, смутное эхо.
- Как романтично…
- А я тебе что говорил?
Угадав дверь своего кабинета, я пропустил девушку вперед. Темноту в приемной рассеивали отсветы с проспекта – сиянье окон, неоновых трубок, автомобильных фар забиралось в окно, отражаясь от стен, пуская тени по потолку.
Рита первой обняла меня, дивным ротиком доискиваясь моих губ. Я с энтузиазмом уступил пылкому напору. Сдавленно хихикая, мы вдвоем справились с пуговицами, молниями и крючочками.
- Ой, ты что… Прямо на столе? – невнятно пробормотала девушка. – Попе будет холодно…
- Не, там скатерть…
- А-ах!
Холодный лак не снятой туфельки коснулся моего уха, тут же сменяясь теплой гладью ножки.
- Мишечка… - пролепетала Рита, срываясь в стон.
…Мне всегда нравилась не слабая податливость, а восхитительная упругая сила. Девичье тело трепетало и напрягалось втугую, изгибаясь в моих руках, словно стремясь вырваться, но лишь приникало теснее, дабы не упустить ни кванта блаженства…
Остывая от трудов любви, я целовал Ритины ноги, а потом подхватил девушку на руки – слабую-слабую, ласковую-ласковую – и плюхнулся на диван. Жена поелозила, с удобством устраиваясь у меня на коленях, и затихла. Лишь горячее дыхание согревало мою исцелованную шею.
- Хорошо, правда? – пробормотала Рита, нежась.
- Угу… - обронил я.
Девушка приподняла голову, чмокая меня в щеку.
- Знаешь, я боялась… Это же Наташкин стол? Я боялась, что ты будешь думать о ней… Прости, пожалуйста… А все твои мысли обо мне…
- Ридер ты мой глупенький…
Наверное, в голосе, окрашенном нежной укоризной, Рита различила и оттенок мелкой досады.
- Зато у тебя такие необузданные фантазии! – заторопилась она. - Такие бессты-ыжие!
- Чучелко…
Успокоенно хихикнув, девушка завозилась, словно пытаясь согреться, и я обнял ее обеими руками.
- А ты совсем-совсем не берешь мысли? – доплыл до ушей виноватый шепот.
- Совсем-совсем.
- Даже мои?
- Даже.
- А давай… Давай, я девчонок соберу, и мы еще с тобой поделимся?
- Да ну… - затянул я. – Зачем? Мне нравится быть, как все. Ну, почти. Хочется, знаешь, напрягаться, учиться, кумекать, а не размениваться на «психологические феномены». Вот, завтра у меня тренировка!
- Ух, ты! – обрадовалась Рита. – Ты в секцию записался?
- Ага!
- По плаванью?
- Да нет… Там как бы ведомственный спорткомплекс. Похожу туда с Рустамом и Умаром, а то без сверхскорости, без гипноза… Как-то не очень!
- Я тебя буду защищать, - важно надулась девушка. – От хулиганов всяких.
- Защитница нашлась… - забурчал я. - Чтоб ты еще придумала… Домой идем?
Рита поерзала и затянула с лукавым призывом:
- А я что-то чу-увствую…
- Аналогично… - вытолкнули губы.
Смущение задело меня крылышком, и упорхнуло. Сграбастав девушку в охапку, я с усилием встал.
- Только давай на твоем столе! – зачастила подруга жизни.
- Ла-адно…
Я свернул в свой кабинет, подумав мельком, что еще не слишком поздно.
«Да успеем мы выспаться… Завтра же воскресенье!»
Воскресенье, 18 сентября. День
Москва, Ясенево
Когда я, еще на той неделе, нагло подошел к своим прикрепленным, и спросил насчет тренировок, парни переглянулись и почти синхронно пообещали «разузнать». А денька через три мне по е-мейлу отписался сам Иванов.
Дескать, вопрос провентилирован «с кем положено», и мне вот-вот передадут пропуск. И передали. Да не куда-нибудь, а в здание ПГУ, что белой «книжкой» открывается за МКАД!
Я даже немного погордился оказанным доверием. Впрочем, проникнуть за двойной забор с колючей проволокой, с часовыми и собаками, вовсе не значило прикоснуться к гостайнам. Пришел заниматься? Добро пожаловать в спорткомплекс! В бассейн, в зал для единоборств, в тир… Вход свободный. А дальше – извини.
Всё главное здание ПГУ поделено на зоны различной степени секретности, куда пройдешь только по особому удостоверению. «Но мне туда не надо», - как Владимир Семенович поет.
На мой пропуск – пластиковую карточку с фото и личным номером – нанесена специальная сетка с перфорацией в тех местах, куда доступ закрыт.
До Ясенево я добрался на «Волге» Котова, чтобы не светить «Ижа», и честно миновал все три поста. Один – у внешних ворот, второй – у главного входа за внутренним забором, и третий – у входа в само здание. И – «на секцию»!
* * *
- Хаджимэ! – зычный голос тренера загулял по залу.
Маленький, сухой, черный, сэнсэй походил на подростка, играющего взрослого дядю, но жесткие черты лица выдавали бывалого воина.
Выполняя команду, бойцы сцепились в поединке. Эффектному дрыгоножеству и рукомашеству, знакомому мне по голливудским блокбастерам, тут ходу не давали. Двое в кимоно вообще избегали высоких ударов – легко переступая по татами, коротко выкрикивая-выдыхая, они наносили молниеносные тычки и мгновенным урывом отступали, избегая ответки.
Заметив, как ученик глазеет на кумитэ, тренер нахмурился. Резким жестом указал мне на снаряды. Я смиренно поклонился, и продолжил околачивать макивару.
Левой, левой, правой… Левой, левой, правой…
У правши всегда шуйца развита похуже. Значит, что? Подтягивать надо левую конечность, работать ею вдвое…
Отдышавшись, я размял слипшиеся пальцы.
«Бо-ольно лапку?..»
Ничего… Отработаешь удар, заодно костяшки набьешь…
Да-а… Как ушла из меня сверхскорость в десятом классе, так и всё, обратно не просилась. Правда, кое-что задержалось в теле – крепкие мышцы и связки, быстрая реакция…
Нулевой цикл для каратэки.
Пятки в пол. Удар всем телом. Бедром, туловом, рукой!
Это тебе не биополем шандарахнуть! Тут всё, как у людей – хочешь на пол-секунды опережать противника? Тренируйся до изнеможения, года два кряду!
Левой, левой, правой… Левой, левой, правой…
***
Бассейн был хорош – в несколько дорожек. На двадцать пять метров. Душ смыл пот, но вот усталость будто завязла в теле, стягивая мышцы в комки.
Я нырнул без разбега, входя в воду обдышавшимся Ихтиандром. Загребая, проплыл от бортика до бортика. Утомление не покинуло тело, зато руки-ноги растянул. Полегче стало.
Опять на память вернулся бедняга Ихтиандр. Я хорошо помню старый фильм про человека-амфибию. Неплохо снято для того времени – без спецэффектов, но с душой. Одного я тогда режиссеру не простил – зачем он лишил зрителей хэппи-энда?
Ведь в романе Ихтандр спасается, уплывает на далекий атолл в компании дельфина Лидинга. А потом к нему и отец выберется, и красавица Гуттиэре… Но уже не переснимешь! А жаль…
На краю бассейна утвердился Рустам в леопардовых плавках, смахивая на усохшего Геракла. Смуглый и стриженный «под Котовского», он наклонился, протягивая мне руку. Я вцепился в нее – и был выужен на кафельную сушу.
- Освежился? – сверкнул зубами опер.
- Ага… - отпыхиваясь, я накинул на плечи полотенце.
- Ты на машине?
- Подкинуть? – растертая махрой кожа горела.
- Нас с Умаром? У него стрельба сегодня…
- Да не вопрос!
- Якши! – оскалился Рахимов.
Отзеркалив улыбку, я приблизился к окну. Вдали золотились березовые рощицы, по черной пашне полз синий тракторок – за плугом заворачивались буруны комковатой земли, застывавшие до весны. А надо всем родным великолепием цвело голубизною небо.
Хорошо!