Глава 7
Среда, 12 апреля. Вечер
Москва, проспект Калинина
Наташка обрадовалась моему явлению, лишь заметалась внутренне, не зная, допустимо ли так сиять во дни траура. Тогда я первым подал девушке пример, вволю ее потискав. И было, за что.
Пока я рыбу ловил на Сегозере, моя секретарша провернула кучу дел, помогая советским «творянам». Перебрав пухлые папки, аккуратным штабелем попиравшим мой стол, мне осталось лишь головой качать в немом восхищении.
Литографический степпер на эксимерном лазере для минского «Планара»… Сетевая модель передачи данных ПУП/МП (протокол управления передачей и межсетевой протокол) от калининского «Центрпрограммсистем»… Разработка никель-металлогидридных аккумуляторов для завода «Сириус»…
- Ната-аш… - потянул я зачарованно. – И зачем тебе начальство? Ты и сама со всем справляешься!
- Ну, скажешь тоже! – девушка вспыхнула румянцем удовольствия.
- Да правда! Двигаешь прогресс! – настоял я.
Вот уже и Наташины ушки зарделись… Разгореться пожару не дали посетители. Вернее, посетительницы – эгрегор явился всем своим приятным коллективом. Рита даже Настю с собой привела.
- Привет! – кинулась ко мне сестричка. – А я у тебя тут еще ни разу не была!
Едва я приобнял родню, как девчонки навалились, щебеча вразнобой – и старательно обходя прискорбную тему:
- Ой, Мишенька, мы за тебя так волновались!
- Иже херувимы! Дай я тебя поцелую… Аля! Вот, противная какая! Я первая!
- В очередь! В очередь!
- Ой, мне только спросить!
Обласкан и оцелован, я присел на краешек стола, без натуги расплываясь в улыбке. Рядом на столешницу присела Рита. Настя жалась справа, а моя суженая тискалась слева. Окруженный волнующим теплом, я вплел в голос бархатистые обертоны:
- Это ж сколько мы с вами вместе…
- С ранней молодости! – хихикнула Светлана, тут же надувая губки. – Рядом на горшках сидели, а ты меня обижал! Сильно!
- Я?!
- А кто мне кармашек на передничке порвал? Не ты, скажешь?
- А не надо было моему медведю язык отрывать!
- А чего он дразнился? – Шевелёва развела руки, демонстрируя Рите размер моей старой игрушки. – Самый был здоровенный мишка в группе! Больше меня! Весь из белого поролона, а язычок красный-красный…
Мне показалось, что милая девичья болтовня не случайна. Возможно, даже отрепетирована – просто так, по доброте. За две недели горе не избыть, но можно же хоть отодвинуть в сторонку безрадостные думы! Вон, унылые тучи на небе тоже иногда расходятся, пропуская солнечный луч…
- Бедный мишка! - вздохнула Ефимова, нарочито печалясь. – Дюха ему лапу оторвал. Реву было… А эта малолетняя стервозина…
- Ха, а сама-то? – фыркнула Света заносчиво. – Кто у Мишки трусики стырил? Думаешь, я не помню?
- Ой, да это ж для куклы! – покраснела Аля.
- Ага, для куклы… А кто Мишку в постель затащил?
Ритины губы дрогнули, выпуская неяркий смех.
- Какая у тебя была бурная личная жизнь!
У Ефимовой даже шея нежно заалела.
- Тогда гроза была! – лепетала она оправдания. – Меня вся эта стихия до сих пор пугает!
- Да-а… - я сожмурился, памятью возвращаясь к далекому малолетству. – Лежит, трясется, хнычет… Сама худенькая, ручки-ножки тоненькие… Как гром грянет, вся в комочек сжимается!
- А Мишка сопит, и убаюкивает эту трусиху, - тепло улыбнулась Зина. – Наши кроватки рядом стояли… Сколько нам тогда было? Годика четыре?
- Ой, да больше… - затянула Альбина. – Ничего не помню…
Экскурс в давнее прошлое словно высветлил реальность, смёл серую паутину печалей. Наивные детские радости и горести нынче, по прошествии юных лет, воспринимались с одинаково мягкой улыбкой.
- Наш мозг запечатлел всё, всю нашу жизнь, - медленно проговорил я. – Просто мы не обо всем можем вспомнить.
- Житие мое… - пробормотала Светлана.
- Девчонки! – воскликнула Рита. – Вот точно, памяти нет! Я для чего вас позвала?
- Ой, поделиться же надо с Мишей! – подхватилась Аля.
Тимоша алчуще выставила ладони.
- Открой пузико, Гюльчатай! – заворковала она. Накрашенные губы изломились откровенно хулиганской улыбкой.
Я послушно задрал футболку, и горячие руки обожгли не шибко накачанный пресс.
«Надо хотя бы через день заниматься!» - мелькнули покаянные мысли, и растаяли, смытые жаркой волной – энергия мозга Зиночки прилила, затеплясь в висках.
- Хватит, хватит! – я отнял девичьи пальцы, и неуклюже пошутил: – Соблюдаем технику безопасности!
Когда Альбина наложила свои узкие ладошки, Рита пришатнулась к Насте:
- Давай, я с тобой поделюсь? Немножко.
Сестричка замотала головой, растрепывая прическу.
- Не, я хочу, чтобы Миша!
- Я тоже, - блеснула зубками моя нареченная.
Мне было заметно, что Рита ненавязчиво опекает Гарину-младшую, старается быть рядом, а когда у той глаза снова оказываются на мокром месте, прижимает к себе и шепчет на ухо слова утешения. Папина любимица, Настя и сама была привязана к отцу. Она сильно переживает утрату родного человека, и как будто волнами – вот только-только начинает улыбаться, тихонько, пастельно смеется, и вдруг падает тень. Девушка сникает, ее глаза наполняются слезами…
Иногда в такие моменты я бываю недалече, и буквально выхватываю сестренку из-под наплыва горя – беру на руки, хоть и с натугой, сорок восемь кило родимой красоты, укачиваю, и девчонка помаленьку успокаивается. Однако Рита чувствует гораздо тоньше меня. Еще ни одной тучки на горизонте, но ментальная «духота» усиливается…
И моя женушка тянет Настю за собой в магазин, или искать соседского кота на берегах Черного озера, или находит еще какой-нибудь способ отвлечь подружку и родню…
Моим вниманием завладела Светлана. Она последней изо всего эгрегора делилась со мною, и мне удалось уловить ее тревожный взгляд. Не отводя глаз, я приоткрылся, чтобы зря не переводить намерения в плоскость слов. На девичьих щеках проступила бледность.
- Я все понимаю, Миш, - в Светином шепотке угадывалось напряжение, подавленное волей. – Но это же очень опасно. Убить Джеральда Форда!
Кивнув поэнергичней, чтобы девушка не высмотрела обреченность в моем настрое, я сложил ее ладони в молитвенном жесте.
- Ты мне поможешь?
Шевелёва даже не спросила, чем именно – взмахнула ресницами, и твердо ответила:
- Да.
Пятница, 14 апреля. Ближе к вечеру
Москва, улица Горького
Не знаю, находился ли Кедрик под наблюдением доблестных чекистов, но по нему не скажешь – морда довольная, усы топорщатся, глазки щурятся… Толстый ленивый котяра.
Забрав почту на Центральном телеграфе, он неторопливо и непринужденно шагал «под уклон», в сторону Красной площади.
- Мы за ним? – шепнула Светлана, шагавшая рядом, под ручку.
- Его зовут Гвилим Кедрик, - разлепил я губы. - Работает в посольстве США, в консульском отделе. Низовой уровень. Каждую неделю заходит за почтой, но обратно на «Чайковку» не спешит. Любит посидеть в здешних кафе – в «Молодежном», в «Севере», в «Лире»… Сейчас, судя по всему, намылился в «Марс». Ну, или в «Космос». Гвилиму очень нравится изображать местного…
- Не спрашиваю, откуда такие подробности, - покосилась девушка. – Послезнание, да?
- Оно.
- А усики тебе идут, - на Светиных щечках продавились две милые ямочки.
- Конспи`гация, конспи`гация и конспи`гация, - уныло забубнил я. – Вернусь – сбрею.
- Попробуй только не вернуться! – шутливо пригрозила Светлана, маскируя тревогу.
- Честное слово, только туда и обратно!
«Все-таки, «Космос»…», - определил я, обгоняя мистера Кедрика в гулком переходе, и добавил вполголоса:
- У этого типа есть сейф, а в сейфе – чистые бланки американских паспортов…
- Ах, вон оно что… - затянула девушка, и спросила отрывисто: – Мои действия?
- Когда я заговорю с ним, подави его волю до полного послушания. У меня, у одного, не выйдет.
- У нас, - улыбнулась Света, - выйдет. А народу-то...
Вечер внес свои коррективы – у входа в кафе вилась изрядная очередь из влюбленных парочек и скучных одиночек, терпеливо выстаивавших у врат общепита. На пороге надменно высился «халдей» Иван Михалыч.
«Пустяки, дело житейское…»
Зеленая трешка перепорхнула в пятерню швейцара, и я «вывел» в «Космос» свою спутницу, ловя завистливые взгляды очередников.
«На первом этаже Кедрик ни за что не задержится, - соображал я, - малый зал отчего-то не популярен…»
Рука об руку, мы со Светой поднялись в большой. Высмотрев единственный свободный столик у дальней стены, отделанной стеклянными шариками, я захватил его. Церемонно усадил даму, а наши куртки небрежно сложил на третий стул.
Пока подружка делала заказ, а молоденькая официантка постреливала на меня подведенными глазками, я следил за входом. Если уж американец нацелился на кафе-мороженое, то он непременно… Ага, а вот и Гвилим наш Кедрик!
Невысокий и полный, в черной паре, сотрудник консульского отдела смахивал на бухгалтера. Потертый кожаный портфель доводил этот образ до полной завершенности.
Не глядя на Кедрика, Светлана выдала слабый гипнотический посыл, и янки, поозиравшись, выбрался к нашему столику.
- Вы позволите? – в мягком выговоре Гвилима скорей узнавался украинский акцент.
- Да, да, пожалуйста, - явил я русское гостеприимство.
Пыхтя, Кедрик уселся, пристроив портфель у ноги. Ковыряясь в креманке, мне пришлось выждать, пока «объекту» принесут заказ.
Мороженое «Солнышко» с абрикосовым вареньем. Пирожное. Коктейль.
С удовольствием опорожнив наполовину бокал «Шампань-коблера», Гвилим посмотрел на соседей дружелюбными бусинками глаз. Внезапно они заблестели не по-живому, как шарики, заделанные в тутошнюю штукатурку.
- Нужно сделать паспорт гражданина США одному человеку, - ясно и четко выговорил я. – Вот фотографии, все данные с обратной стороны.
По тому, как напряглись плечи Светланы, стало понятно – Гвилим «поплыл». Лицо Кедрика слегка обрюзгло, а сам он осел в кресле, будто теряя скелет. Но программа работала: «объект» незаметно смел фотки, и с аппетитом принялся за мороженое.
- Завтра в то же время, - пробормотал он, лакомясь. – В кафе «Марс».
Суббота, 15 апреля. Вечер
Зеленоград, аллея Лесные Пруды
После того, как мы с Ритой поселились в «красном доме», я поневоле отвык от той атмосферы, которую создавала мама своими хлопотами. Звуки и запахи сочетались в незримую ауру, осенявшую каждый закоулок квартиры в "Зелике".
Негромко бренчат тарелки, позвякивают вилки, журчит вода. Мама моет посуду. Хотя… Нет, это Рита. У мамульки мытье озвучивается энергичней, бравурней.
Мягко шлепает дверца холодильника – это Настя убирает масло, нарезку, салат. Но «съедобные» запахи все еще витают в воздухе – сытый организм лениво отмечает их.
Я кривовато усмехнулся. Аура… Она здорово пригасла. Не хватает папиного бурчанья и шелеста многочисленных газет. Мама не вступает с отцом в шутливую перебранку… Не с кем больше.
Хорошо, хоть не замкнулась. Просто стала молчаливей. Сосредоточенней на учебе. Даже у Насти взгляд задумчив и рассеян.
По вечерам я частенько то старшую притисну, то младшую. Они охотно жмутся ко мне, получая долю живого тепла. Надеюсь, что хоть когда-нибудь, через год или два, аура родительского дома вернет все свое многоцветье. А пока…
А пока мой удел – наводить порядок в гостиной. Протерев пол, я вскинул голову, ловя скользящий взгляд Риты. Так-так-так…
Меня кольнуло беспокойство. Отставив швабру, шагнул за женой. Рита скрылась в нашей комнате, я вошел следом и прикрыл дверь.
Не оборачиваясь, девушка прошла к окну. Замерла, опираясь кончиками пальцев о подоконник.
- Ты меня больше не любишь? – голос был бесцветен и лишен всякого настроения.
- Люблю, - вытолкнул я.
- Почему тогда тебе помогает Света? Мне ты уже не доверяешь?
Мои руки бережно обняли Ритины плечи.
- Тебе я доверяю полностью. Рит… Прости, если я тебя обидел. Не хотел, честное слово. Светланка – самая сдержанная из вас. У нее сильная воля и твердый характер. Не дай бог, конечно, пройти ту закалку, что она выдержала… Рит, я чертовски не хочу ничего затевать, но иначе нельзя! Понимаешь? Но еще больше мне не хочется впутывать тебя во все это… В эту грязь.
Девушка повернулась ко мне лицом, прижалась легонько. Я ласково погладил ее по голове, радуясь, что прощен.
- Миш, когда ты что-то скрываешь от меня, не обращаешься ко мне за помощью, то… - тихо и очень серьезно заговорила Рита. - Это все равно, что отдалиться, уйти! Не уходи, пожалуйста… Ладно?
- Ладно… - выдавило пережатое горло.
- Не впутывать, не трогать – так нельзя. Ведь я – твоя! И не стесняйся ты просить меня, или посвящать во что-то опасное, грозное, чудовищное! Я хочу быть с тобою рядом. Даже если ты далеко, я все равно буду вместе с тобой! Покажи свой паспорт.
Я молча вынул синюю книжицу с орлом.
- Майкл Борн… - медленно выговорила Рита, глядя на фото с усатеньким молодчиком. На снимке я улыбался. – Борн… Это от «бёрнт»[3]?
- Угу…
Девушка вздохнула. Аккуратно сунула документ обратно – и крепко обняла меня за шею. Я вмял ладонь в упругую попу, а Рита зашептала срывающимся голосом:
- Подожди… Пусть твои лягут…
Моего терпения хватило.
- Спокойной ночи! – разнесся звонкий мамин голос.
- Спокойной ночи! – ответили мы дуэтом, быстро раздевая друг друга…
…Я не зря весь вечер возился с кроватью – ложе не издало ни единого скрипа. Правда, Ритины стоны утишить не удалось, да и не надо. Прекраснейшие звуки, ласкают слух…
- Ты скоро… уедешь? – зашептала девушка, унимая дыхание. – Улетишь?
- Ага…
- Страшно?
- Ты знаешь… - пошарив руками, я огладил горячее и шелковистое, подтянул к себе, облапил. – Страх есть, конечно, но нетерпение сильнее.
- Хочешь поскорее глянуть в глаза… врагу?
- Да… Я понимаю месть как прямую справедливость. А справедливость – это равновесие. Сила действия нарушает баланс, противодействие восстанавливает его…
Я почувствовал на лице влажные касания губ.
- Скажу твоей маме, что ты уехал в командировку, дней на десять… Только ты возвращайся, ладно? Я без тебя умру…
Вторник, 18 апреля. Утро
Москва, Шереметьево
Вылетал я в одиночестве – провожать Майкла Борна было некому. Усы и очки с затемненными стеклами здорово исказили мой облик. Сам, глядя в зеркало, чуял нечто чужое в отражении.
Разумеется, я перекатывал во рту жвачку и часто улыбался, играя недалекого гражданина США. Пограничный заслон я одолел с легкостью – строгий взгляд, дежурная улыбка, штамп в паспорте.
Куда больше меня напрягали прикрепленные. Тут уж пришлось поработать всему моему милому эгрегору – девчонки отвели глаза бдительным телохранам. Спохватятся, конечно, забегают, но самолет вылетает без десяти девять…
- Объявляется посадка на рейс номер три по маршруту Москва – Монреаль – Нью-Йорк…
Я коротко вздохнул, и встал с мягкого диванчика. Пора! Подхватив атташе-кейс, куда набросал смену белья, чистые носки и матрешку, неторопливо зашагал на посадку.
«Только бы не сорвалось… Второго шанса мне точно не дадут…»
Трап подали к белому, изящному «Ил-62» - наш авиалайнер обходил по всем статьям конкурента. «Боинг-707» проигрывал «Ильюшину» в комфорте, в шумности, да и где штатовцы найдут таких стюардесс? А их на борту целая бригада – семь выпускниц инъяза с приятной внешностью.
Я летел эконом-классом, заплатив за билет до Нью-Йорка двести девяносто пять рублей пятьдесят копеек. Место мне нравилось – рядом с проходом, а соседнее, у окна, пустовало. Еще лучше…
Чувствуя, что разнервничался, я прикрыл глаза, и мерно задышал, кислородом гася тревоги.
- Ladies and gentlemen, - заговорила темненькая бортпроводница, - please be sure to fasten your seatbelts tightly around the waist…
Ее приятный грудной голос поневоле обволакивал и волновал. Мой «земляк», сидевший напротив, через проход, возбужденно заерзал. Послушно заклацали ремни.
«Летайте самолетами «Аэрофлота»!» - мелькнуло в голове.
Турбореактивные засвистели, поднимая гул, и лайнер тронулся, выруливая на взлет. Прокатился, разгоняясь, и легко, без надрыва на форсаже, взлетел, будто вспорхнул. Набрал высоту, паря над безбрежными облаками, осиянными солнцем.
Я усмехнулся, глядя в окно.
«И от бабушки ушел, и от дедушки ушел…»
Угомонившись, усилием воли приглушил эмоции и задремал.
«…А от тебя, Риточка, никогда не уйду!»
* * *
Темненькая развозила скромный обед: цыпленок-табака с зеленым горошком, лосось, красная икра, а на десерт – чай с песочным колечком.
Встрепанный, кудлатый «земеля» решил поиграть в Казанову. Масляно улыбаясь, он зажурчал:
- Какая у вас красивая форма… А уж разрезы на юбках! А куда же ведет этот разрез?
- Как куда? – стюардесса вскинула бровки. – В космос!
Она быстро обслужила меня, и мы обменялись понимающими взглядами – кудлатый плейбой не унимался.
- А можно запустить спутник?
- Конечно, можно, - хладнокровно ответила темненькая. – Но только американский спутник такой ма-аленький, и быстро падает. Я знаю, как они горят у вас в атмосфере[4]!
К моему удивлению, «земляк» не обиделся – откинув кресло, он блаженно улыбался…
…Над Атлантикой небо очистилось от облаков, и гофрированная зелень вод отливала глазурью. На конце белесой кильватерной струи мелькнула серая щучка «Спрюэнса»… Вдали, бесстыдно сверкая травянистой зеленью, расплылись скалистые острова, очерченные белесой каймой прибоя. Будто мертвые тела, обведенные мелом…
Я сжал зубы.
«…И аз воздам. Так воздам, что мало не покажется!»